Глава 22. Реквием

На следующий день меня забрали в главную лабораторию, ту самую, где в больших капсулах плавали бывшие студенты Академии. Меня поместили в прозрачную капсулу, похожую на контейнер для криозаморозки, только с фиксаторами для рук, ног и талии,и я не могла отделаться от мысли, что она похожа на гроб, поставленный на торец. В таком виде меня и привезли в то просторное помещение.

Жизнь в лаборатории кипела, как в улье. Десятки лаборантов в стерильных масках копошились у капсул, где в жидкости плавали бывшие студенты, их пальцы щелкали по пультам управления, а на экранах высвечивались графики и отчеты. Артур и Коро стояли у центрального терминала. Увидев меня, Коро обрадовался,словно подарку в день рождения

— Доброе утро, милочка, — улыбнулся Коро. — Какой чудесный день для научных открытий.

Его пальцы потянулись к моему лицу, и я мотнула головой. Он не расстроился.

— Начнем с обычных анализов. Скрининг всей системы, анализ крови и… — Коро сверился с планшетом, — рентген, пожалуй. Давай руку, милочка. Ох, правую ты испортила. Ну зачем нужно было выдергивать катетер, как варвар?

Действительно, на сгибе правой руки красовался огромный иссиня-черный синяк, напоминание о моем бунте. Впрочем, это никак мне не помогло. С тихим шорохом крепление на левом запястье ослабло, так что Доктор Коро смог вытащить мою руку и зафиксировать её на подставном столике. Он приготовил иглу и пробирки, но Артур остановил его.

— Позвольте я, — голос его был взволнованным.

— Артур, это простая процедура, займись лучше скринингом.

— Нет. Я должен сделать это.

Доктор Коро пожал плечами и уступил сыну место, а сам начал настраивать скрининговый модуль. Взгляд Артура скользнул по мне, но он смотрел мне не в глаза, а на плечо, где скрывался тонкий след от чужих зубов. Артур согнулся над моей рукой, провел пальцем по изгибу локтя, медленно, будто лаская, а потом с тихим вздохом ввел иглу в вену.

— Здравствуй, Артур, — позвала я. — Смотри, во что мы с тобой превратились. В образец для опытов и злобного ученого.

— Здесь нет злобных ученых, Таби, — спокойно ответил Артур, наблюдая, как моя кровь течет в пробирки. — Мы все здесь работаем ради науки.

— Почему ты так верен ему? — прошептала я. — Он даже ни разу не назвал тебя сыном.

Артур вздрогнул, поднял на меня испуганный взгляд, как будто я застала его за чем-то стыдным. Губы его сжались в тонкую линию, а на щеках выступили красные пятна.

— Узнала, да? — он швырнул пробирку в лоток. — А ты знаешь, как сделать больнее.

С этими словами он вернул мою руку на место и отнёс пробирки в подставку.

— Сегодня сделай полный биохимический анализ и посмотри уровень флогтона в крови. Надеюсь, хотя бы с этим ты справишься, — Коро задумался на мгновение. — Да, сегодня же должен был улететь шаттл. Ты проследил?

— Да, — ответил Артур. — Дро больше нет в Академии.

— Отлично. Ещё немного, и я сам бы его выкинул.

Мне стало дурно. Шаттл! Сегодня вылетает шаттл, тот самый, на который у Ризли билет. А там, на орбите, его ждёт “Стрибог” с обновленными двигателями, а вместе с ним — свобода. И если я и могла повлиять на его решение, то теперь Ризли может решить, что я просто избегаю его, и улететь, не попрощавшись.

— Артур, — позвала я. Он обернулся. — Ты был сегодня в шаттле?

— Ну да.

— Скажи, а капитан Морт был среди пассажиров?

Артур посмотрел на меня долгим взглядом, полным жалости. Он как будто сомневался, говорить или нет, и придумывал убедительную ложь, но наконец выдохнул и покачал головой:

— Был. Извини,Табита.

Я кивнула так, словно ожидала этот ответ. Внутри все сжалось в ледяной ком, и если бы я могла, я бы свернулась на полу и скулила. Но я была распята в проклятой капсуле и не могла двинуться, а плакать на глазах у Артура было унизительным. Я закусила губу, сильнее, еще сильнее, только бы сдержать слезы, только не показать, насколько мне больно. Во рту появился привкус крови.

Я принялась оглядываться, чтобы зацепиться мыслями о что-то, только не думать о Ризли и не плакать. В стеклянном аквариуме у противоположной стены я заметила знакомый зелёный стебель. Сердце моё радостно дрогнуло: Малыш! Он здесь, с ним все в порядке.

“Привет, Малыш!” — я отправила ему мыслеобраз, но тот остался без ответа.

“Знаю, я давно не приходила. Прости меня”, — тишина. В груди поселилось тревожное предчувствие. Доктор Коро проверял результаты теста, Артур раскладывал чистые пробирки по местам. Никто не замечал ничего необычного.

“Видишь, как все повернулось. Теперь мы здесь вдвоем. Малыш?” — и снова мои мысли растворились в лабораторном гудении, как будто я никогда и не общалась с шепчущими.

“Малыш!” — крикнула я, если мысленно вообще можно было кричать. Листья, раньше такие упругие, теперь висели безжизненными плетьми. Вместо усиков с “глазами” теперь торчали засохшие пеньки.

“Малыш! Что с тобой? Малыш!” — закричала я в исступлении, подаваясь вперед. Ремни врезались в руки и талию, а я рвалась вперед, стремясь добраться до него, прикоснуться, убедиться… Вдруг на столах задрожали лабораторные чашечки, и лаборанты испуганно переглянулись. Чашки и пробирки дрожали все отчетливее, двигались к краю столов, как будто пытались сбежать.

— Доктор Коро, флогтон! Показатели зашкаливают!

Первая пробирка со светящимся внутри желтым веществом сорвалась с подставки и полетела прямиком в аквариум. Стекло разбилось с тонким звоном, осыпалось на пол, а флогтон прилип к стеклу. За первой последовали остальные пробирки с экспериментальным веществом, и чашки Петри, и даже в воздухе частицы флогтона стали собираться в светящиеся шарики и устремляться к капсуле. Это было физическое воплощение моего ужаса, моего стремления к Малышу, милому маленькому другу, который виноват лишь в том, что попал в руки этих психопатов.

— Малыш! — я закричала в голос, хрипло, отчаянно, перепугав лаборантов. Артур подскочил, прижал мою голову к капсуле и зафиксировал шею ремнями.

— Доктор Коро, что делать? — спросил один из лаборантов. Остальные замерли, ожидая ответа.

Коро не торопился. Он внимательно смотрел то на меня, то на капсулу, облепленную активированным флогтоном, и потирал бороду.

— Любопытно, — проговорил он. — Как любопытно.

— Это Таби сделала? — спросил Артур.

— Очевидно, она. Но почему? Как она управляет ими?

“Потому что флогтон переносит не только материю, но и мозговые волны, придурок”.

— Малыш! — жалобно повторила я. — Боже,что вы с ним сделали? Малыш!

Артур погладил меня по плечу, успокаивая, но я дернулась, как от удара.

— Это просто ветвистая лиана, — голос его дрогнул. — Она засохла. Так бывает.

Сердце на мгновение замерло. Флогтон светился все меньше, распадаясь на отдельные частицы и становясь невидимым. Я посмотрела на Артура, как на психопата. Что значит — засохло?

— Послушай, — голос Артура звучал мягко, успокаивающе, — это просто…

Я смотрела на Артура сквозь пелену злых слез.

— Его звали Малыш! — прорычала я. Слезы ручьем потекли по лицу. — Он боялся тишины, а вы оставили его умирать в ней!

Коро не сводил глаз с датчиков, его пальцы дрожали от возбуждения. Губы шевелились, бормоча цифры, формулы, открытия — будто он молился на языке квантовой физики.

— Частота 432 Гц… — его голос звучал тихо, но одержимо, — Спектр смещается в красный диапазон… Прекрасно. Частицы реагируют на альфа-ритмы её мозга…

Он вдруг засмеялся — коротко, резко, как разряд тока.

— Скорость диффузии… — Он вскинул голову, глаза горящие, безумные. — Она не просто взаимодействует с флогтоном… Она резонирует с ним на квантовом уровне!

Лаборанты переглянулись, но Коро как будто не видел их. Его мир сжался до мерцающих графиков и меня, как будто я неосознанно творила чудо.

— Волны… — он прижал ладони к экрану, будто хотел войти внутрь данных, — Они повторяют её ЭЭГ! Это не контроль… Это симбиоз!

Последняя фраза прозвучала тихо, почти с благоговением: — Боже… Да она же ключ к телепорту.

Я наблюдала за ним, чувствуя, как к горлу подступает волна отвращения. Коро не обращал на меня внимания. Его голос дрожал от восторга, а глаза светились так, будто он нашёл Бога в пробирке. Я впервые за всю жизнь по-настоящему захотела убить человека. Не в порыве страха, не в отчаянии — холодно, осознанно, как резак по металлу.

— Вы… — мой голос звучал хрипло, но чётко, — Вы смотрите на меня и видите только частоты?

Коро моргнул, на мгновение оторвавшись от датчиков.

— Вы слышите, как я кричу, и записываете амплитуду?

Артур что-то говорил, трогал меня за плечо, но я не слушала.

— Малыш умирал. Он звал меня. А вы… — я задохнулась, потому что горло сжалось, — Вы даже не поняли, что он был живым.

Коро наконец оторвал взгляд от экрана. Его лицо исказилось — не раскаянием, нет. Раздражением.

— Сентиментальность мешает науке, — сказал он ровно, как будто объяснял очевидную аксиому.

И тогда что-то во мне сломалось. Не гнев. Не слёзы. Пустота. Я закрыла глаза и перестала бороться. Пусть меряют частоты. Пусть фиксируют спектры.

Я больше не кричала.

Я собрала весь свой гнев в один мыслеобраз, обжигающий, сухой, как песок в пустыне, и отправила его вперед, за границы лаборатории и ограды Академии, туда, где радуясь дождю живут те, кого мне не дано понять. Я не надеялась достичь разума и получить ответ, это был жест отчаяния.

Но ответ пришёл.

***

Наверное, это был вечер — я не знала, окон в моей клетке не было. Над входом горела слабая лампа, и кровать оказалась в полутьме. Руки мои были прикованы к ней так надежно,что как бы я ни вырывалась, ничего не получалось. Из вены опять торчал катетер, мигая синей лампочкой. В камеру вошёл Артур с новой порцией медикаментов, коротко поздоровался, хотя мы виделись не так давно. Наверное. Время уворачивалось от меня, какугорь в воде. Я наблюдала, как Артур меняет колбу на стойке, как с легким щелчком присоединяет трубку к катетеру. Огонёк сменился на зеленый, и Артур выставил на нем нужное значение.

— Почему Коро такой? — слабо спросила я. — Он же видит, что разрушает жизни, понимает, что это преступление. Почему он не остановится.

Артур задумался, потом сделал вид, что поправляет капельницу.

— Доктор Коро — гениальный ученый. Просто этого пока никто не понял. Однажды они все откроют глаза и признают его.

Я коротко рассмеялась.

— То есть причина всех несчастий — тщеславие одного незадачливого ученого? Как иронично!

Артур осуждающе посмотрел на меня.

— Мы не разрушаем жизни, а создаем будущее. Неужели ты это не понимаешь?

— А ты, Артур? Ради чего работаешь ты? Он не признает тебя сыном, постоянно унижает. Почему ты ему так верен?

Лицо Артура изменилось, на мгновение на нём отразилось настоящее страдание, но он быстро взял себя в руки.

— А кому мне еще быть верным, Табита? — с горечью спросил он. — Тебе? Академии? Кому? И потом, однажды я смогу заслужить его уважение. Однажды он будет гордиться мной, вот увидишь.

Артур щелкнул пальцем по колбе с бледно-зеленым раствором, проверил, как он капает в вену.

— Отдыхай, Таби. Завтра нас ждет тяжелый день.

Когда дверь закрылась, оставив меня в пугающей полутьме, я обнаружила, что раствор слабо светится. Холод поднимался по моей вене, расползался по телу, и я поняла, что завтра день может быть не просто тяжелым. Он может стать последним.

Я лежала и смотрела в потолок, прокручивая самые страшные сценарии своей короткой несчастной жизни. Что они хотят со мной сделать? Собираются ли они вживить мне ДНК растений? Засунуть в цистерну с вязкой жидкостью, как Рика? Или попробуют разобрать меня на части? И в тот момент, когда ужасы реальности начали переплетаться с ночным кошмаром, почувствовала мягкий тычок в висок.

Я распахнула глаза. Мыслеобраз захватил мое сознание, тяжелый, как корни древнего дерева, и теплый, как свет после долгой ночи.

“Приветствуем тебя, Дитя Тишины”.

И я отдалась ему.

Сотни шепчущих объединили разумы для того, чтобы спеть последнюю песню по Малышу. Они не пели в понятном мне смысле — у шепчущих не было голосов, — но они сплетали большой сложный мыслеобраз, в котором вспоминали Малыша, его рождение, его мечты, показали мне, как он боялся темноты, но цеплялся за жизнь тонкими усиками. Как встретил Дитя Тишины и назвал меня так, потому что я родилась в космосе, как привязался ко мне и как ждал наших встреч. Как умирал, не в агонии, а медленно увядая, когда свет ламп становился слишком ярким, а вода — слишком мертвой. Созерцатели вплетали эту песнь в свои корни, где она будет храниться до скончания веков, и песнь эта была не печальной, но полной уважения к жизни и глубокого понимания смерти. Она была благословением.

«Ты возвращаешься в землю не для конца, а для начала. Ты станешь почвой, из которой поднимется новый шёпот. Ты будешь жить в каждом листе, в каждой капле сока. Ты теперь часть нас всех.»

И я чувствовала этот мыслеобраз своей кожей, кровью, что разносила холод по моим венам, и каждой слезой, что беззвучно катились по щекам. Вокруг шепчущих светился флогтон, качался, как фонарики на волнах, и тогда я поняла, что это не смерть. Это возвращение домой.