Глава 44 Дерен

Как и говорил ректор, реакция отца наступила быстро. Уже на следующее утро меня вызвали в административный корпус.

Отец лично прибыл в Академию, чтобы поговорить со мной. Он не стал ждать меня в гостиной для посетителей — он занял место в кабинете ректора, словно это помещение уже принадлежало ему. Когда я вошел, я сразу почувствовал эту удушливую атмосферу власти и «имиджа».

Отец сидел в массивном кожаном кресле, сложив руки на набалдашнике своей трости. Его лицо было непроницаемой маской из холодного мрамора. Ректор, обычно уверенный в себе, сейчас выглядел натянуто, предпочитая стоять у окна и не вмешиваться.

— Сядь, Дерен, — голос отца прозвучал не как просьба, а как приказ, который не обсуждается.

Я проигнорировал жест в сторону свободного стула и остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Я видел, как в его глазах промелькнула искра недовольства моим неповиновением.

— Я прочитал прочитал протоколы допросов и поговорил с господином Морном, — начал отец, чеканя каждое слово. — И то, что я узнал, не лезет ни в какие ворота. Ты не просто ввязался в драку. Ты устроил самосуд над сыном графа Корно. Ты понимаешь, что семья Корно — наши ключевые союзники в Совете? Или твой мозг окончательно отключился в тот момент, когда ты решил помахать кулаками?

— Мой мозг работал отлично, отец, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же ровно и ледяно, как и его. — Я видел преступление и я его пресек. Всё остальное — детали, которые тебя волнуют лишь потому, что они портят твою идеальную шахматную партию.

Отец медленно поднялся. Он был массивнее меня и сейчас использовал это, пытаясь давить своим присутствием.

— Детали? — переспросил он с опасной мягкостью. — Ты поставил под удар свою семью ради... чего? Ради защиты какой-то безродной девчонки, которая даже не в состоянии за себя постоять? Ты выставил фамилию Валори посмешищем, сделав нас врагами влиятельного дома из-за твоей минутной интрижки.

— Это не интрижка, — я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. В кабинете стало ощутимо теплее от моей магии, которая непроизвольно отозвалась на гнев. — И если твой хваленый «дом Валори» держится на союзе с насильниками и подонками, то, может, этому дому пора рухнуть?

Ректор за спиной отца тяжело вздохнул, понимая, что примирения не будет.

Отец пренебрежительно фыркнул, и этот звук полоснул меня по нервам сильнее, чем если бы он ударил меня в лицо.

— Не будь таким праведником, Дерен. — Он прошелся по кабинету, заложив руки за спину. — Я прекрасно понимаю, что использование темной магии запрещено. Но давай смотреть на вещи реально: Сет — молодой, горячий парень. Возможно, он просто не совсем понимал, что творит. Всплеск силы, гормоны… это бывает.

Он остановился и посмотрел на меня с едва заметной усмешкой, от которой мне захотелось свернуть ему шею.

— К тому же, ты уверен, что эти девчонки — эти ведьмы — сами не напросились? — отец приподнял бровь, и в этом жесте было столько презрения, что у меня потемнело в глазах. — В их положении заарканить наследника богатого рода — единственный шанс вылезти из грязи. Женщины умеют быть очень убедительными, когда им что-то нужно, а потом мастерски разыгрывают жертв, если дело принимает дурной оборот. Возможно, эта твоя ведьма сама заигрывала с Сетом, а когда он потерял контроль, решила выставить себя невинной овечкой.

В кабинете воцарилась мертвая, звенящая тишина. Я почувствовал, как по моим рукам до самых кончиков пальцев пробежали ледяные искры. Иней на окнах сменился коркой льда, которая с тихим треском поползла по стеклу.

— Довольно, — внезапно подал голос ректор. Он оттолкнулся от подоконника и сделал шаг к столу, глядя на моего отца с нескрываемым осуждением. — Герцог Валори, при всем уважении к вашему статусу, я не позволю строить подобные догадки в этом кабинете. Протоколы допроса были зафиксированы на кристаллах правды. Вы сами знаете: их невозможно обмануть. Магия зафиксировала чистую истину — девушки не лгали. Они подверглись нападению, и если бы не вмешательство вашего сына, последствия были бы необратимы.

Отец даже не повернул головы в сторону ректора, продолжая буравить меня взглядом.

— Кристаллы фиксируют лишь то, во что верит сам говорящий, — отрезал он. — Девчонка могла убедить себя в чем угодно. Память — штука гибкая, особенно когда хочешь оправдать собственную глупость или распущенность.

— Значит, вот как? — я перебил его, и мой голос прозвучал пугающе спокойно. — Она «убедила себя»?

Я сделал шаг к нему, заставляя его наконец сосредоточить всё внимание на мне.

— Ты не веришь кристаллам правды. Ты не веришь дознавателям и магистрам, которые осматривали место преступления. Ты игнорируешь слова ректора, — я горько усмехнулся, глядя в его непроницаемые глаза. — Но самое главное... ты не веришь мне? Своему сыну, который стоял там и видел всё своими глазами? Который вытаскивал её из рук этого ублюдка?

Отец поджал губы, собираясь что-то возразить, но я не дал ему вставить ни слова.

— Для тебя все вокруг лжецы или безумцы, если их правда не вписывается в твой политический график. Ты готов выставить меня сумасшедшим, а пострадавшую — интриганкой, лишь бы сохранить рукопожатие с виконтом Корно. Тебе плевать на истину. Тебе плевать на то, что произошло на самом деле.

Отец выдержал паузу, рассматривая меня так, словно я был неудачным чертежом, который еще можно подправить парой штрихов. Он не вспылил. Напротив, он стал еще холоднее.

— Вера — это роскошь для романтиков и дураков, Дерен, — произнес он с убийственным спокойствием. — Я не в церкви, чтобы верить. Я в Совете, чтобы управлять.

Он сложил руки за спиной и медленно прошелся перед столом ректора, чеканя каждое слово.

— Ты спрашиваешь, верю ли я тебе? Допустим, верю. Допустим, всё так и было: Сет Корно — чудовище, девчонка — невинная жертва, а ты — герой в сияющих доспехах. И что это меняет? В масштабах большой политики — ровным счетом ничего. Один «правильный» союз с домом Корно стоит десяти таких адепток. И если ради этого союза нужно стереть правду, я сотру её, не моргнув глазом.

Он остановился прямо напротив меня, и в его глазах я увидел бездонную пустоту человека, который давно продал душу за власть.

В этот момент меня прошила мысль, холодная и острая, как осколок льда: как я мог не видеть этого раньше? Как я мог годами искать его одобрения, пытаться соответствовать его стандартам и ждать хотя бы тени гордости в этом пустом взгляде? Власть не просто изменила его — она извратила его саму суть, вытравив всё человеческое и оставив лишь сухой расчет и жажду контроля.

Я смотрел на его безупречный камзол, на его уверенную позу, и меня охватил настоящий, физический ужас. Потому что я понял: это и есть моё «светлое будущее». Это то, кем я должен был стать через десять лет в Совете. Холодным, эффективным политиком, для которого люди — лишь цифры в отчетах, а изнасилование — досадная помеха в дипломатии.

— Слушай меня внимательно, Дерен. Ты сейчас же подпишешь бумагу о том, что драка была обоюдной, а Сет просто защищался. Мы замнем это дело как инцидент на почве личной неприязни.

— Нет.

— Что «нет»? — отец нахмурился, не привыкший к тому, что его логика не дает результата. — Оставь этот драматизм, Дерен. Тебе нужно просто изменить показания, — произнес он тоном, каким отдают распоряжение лакею. — Напиши, что из-за темноты и магического фона ты неверно оценил ситуацию. Что тебе показалось, будто Сет применяет черную магию и удерживает девушек силой, хотя на самом деле это была лишь… бурная ссора.

Он поднял на меня глаза, и в них блеснул холодный расчет.

— А я уже поговорю с кем нужно, чтобы Сета не судили. У графа Корно достаточно должников во власти. Мы выставим всё так, будто ты проявил излишнюю бдительность, а Сет — неосторожность. Ты получишь выговор за драку, он — официальное предупреждение. На этом всё закончится. Справедливость, которая тебя так заботит, будет соблюдена в той мере, в какой это безопасно для государства.

Отец медленно повернул голову к ректору, который всё это время стоял у окна, стараясь казаться невидимым.

— И вот еще что, — голос отца стал тихим и холодным, как лезвие ножа у горла. — Мэтр, я надеюсь, вы понимаете меру своей ответственности. Если хоть одно слово из того, что мы обсуждаем в этом кабинете, выйдет за его дверь... Если подробности инцидента просочатся к другим семьям или, упаси боги, к газетчикам — вы лишитесь должности в тот же день. И поверьте, я позабочусь о том, чтобы вы больше не смогли преподавать даже в сельской школе для сирот.

Я посмотрел на ректора, который стоял бледный как полотно. Он открыл рот, но так и не нашел, что ответить человеку, который мог раздавить его одним росчерком пера.

Я почувствовал, как во мне закипает не просто гнев, а лютая ненависть.

— Как ты это делаешь? — выдохнул я, заставляя отца снова посмотреть на меня. Голос мой дрожал, но не от страха, а от омерзения. — Как ты можешь жить, запугивая всех вокруг? Неужели тебе никогда не хотелось, чтобы тебя уважали за что-то, кроме твоей способности уничтожать чужие жизни?

Отец даже не шелохнулся. На его лице не отразилось ни тени стыда — лишь скука, смешанная с легким раздражением.

— Уважение — это иллюзия, Дерен. Страх — это реальность, которая приносит плоды, — отрезал он. — Хватит лирики. Подписывай.

Я медленно перевел взгляд на лист бумаги, лежащий на столе. Чернила на нем казались мне грязью.

— Никогда, — произнес я, и в кабинете стало так тихо, что было слышно, как бьется сердце испуганного ректора. — Ты можешь запугать кого угодно, отец. Но ты не сможешь запугать меня.

Лицо отца исказилось. Он резко шагнул ко мне, и я увидел, как на его шее вздулись вены.

— Ты забываешься! — рявкнул он, и этот крик, казалось, заставил мебель в кабинете вздрогнуть. — Ты мой сын! Моя кровь! Ты носишь фамилию Валори и пользуешься благами, которые я добывал десятилетиями. Ты обязан делать то, что я тебе говорю, без вопросов!

Он ударил кулаком по столу, заставив ректора вздрогнуть.

— Ты — лишь часть этой семьи, Дерен. Инструмент! — прорычал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме жажды власти. — И если я говорю тебе подписать этот лист, ты возьмешь перо и сделаешь это! Если я скажу тебе жениться — ты женишься! Если я скажу, что пора входить в Совет — ты подчинишься!

Он подался вперед, нависая надо мной, словно пытаясь раздавить своим авторитетом.

— Потому что вне этой семьи ты — никто. Пустое место. Ты не имеешь права на собственный голос, пока я позволяю тебе дышать, учиться в этих стенах и пользоваться именем Валори. Твоя жизнь принадлежит не тебе, а роду. И пока ты носишь мою фамилию, ты будешь делать то, что я прикажу, — или ты не будешь носить её вовсе!

Я смотрел на его искаженное яростью лицо и чувствовал странную, почти пугающую легкость. Нити, связывавшие нас, лопались одна за другой.

— Твоя фамилия? — я горько усмехнулся. — Забирай её. Оставь её себе как надгробие на своей совести. Если цена того, чтобы называться твоим сыном — это стать бесхребетным соучастником твоих интриг, то мне она не по карману.

Я медленно, на его глазах, отодвинул от себя документ, и развернулся к выходу.

— Стой! — взревел отец мне в спину.

Я уже взялся за ручку двери, когда его голос, сорвавшийся на ядовитый, хриплый рык, заставил меня на мгновение замереть.

— Если ты сейчас выйдешь в эту дверь, Дерен... если ты посмеешь бросить мне вызов, последствия тебе очень не понравятся! — Его пальцы до белизны впились в край столешницы.

В воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина. Дерен замер у самого порога. Слова отца ощущались почти физически — как ледяная петля на шее. Он знал: отец не блефует. У него хватит и власти, и злости, чтобы исполнить каждое слово. Но страх, который должен был раздавить меня, вдруг превратился в холодное спокойствие.

Я медленно обернулся и посмотрел ему прямо в глаза.

— Делай что хочешь, — произнес я тихо, но так отчетливо, что мой голос перекрыл шум крови в ушах. — Я не боюсь последствий. Я всё сделал правильно, и моя совесть спокойна. А твоя?

Я вышел, не дожидаясь ответа.