Глава 49 Дерен

Три недели на превратились в бесконечный цикл из серой пыли, металлического привкуса во рту и ломоты в суставах. Время действительно потеряло четкие очертания. Мы больше не просыпались от звона колокола с чувством паники — теперь это был просто сигнал, заставлявший тело двигаться на автопилоте.

Казалось бы, мозоли были для нас привычным делом и в Академии — бесконечные тренировки с мечом, учебные спарринги и верховая езда оставляли свой след на ладонях. Но здесь всё было иначе. Из-за едкого, пропитанного серой воздуха, постоянной сырости тумана и той липкой дряни, что мы выгребали из-под стен, мозоли на руках сначала вскрывались и кровоточили, превращая каждое движение лопатой в пытку. Но со временем кожа на руках не просто огрубела — она превратилась в сухую, не чувствительную корку.

Работа у подножия стен стала нашей медитацией. Мы научились различать слои этой мертвой земли: где пепел старых костров, где нанесенная ветром пыль Гряды, а где липкая черная гниль, которую нужно вычищать особенно тщательно, чтобы она не начала проедать камни стен.

— Гляньте на них, — как-то бросил сержант Грох, проходя мимо. — Уже не машут лопатами, как девицы веерами. Синхронно пошли.

И это было правдой. Мы перестали тратить силы на лишние движения. Мы научились экономить дыхание, не разговаривать по пустякам и, что самое важное, научились слушать Гряду. Когда туман становился слишком густым и липким, мы инстинктивно подвигались ближе друг к другу. Когда накопители в башнях начинали вибрировать на высокой ноте, мы уже знали — к вечеру будут «гости».

Нападения нежити были регулярными, но зачастую мелкими и изнуряющими. Хаккар часто наблюдал за нами. Он больше не кричал. Просто стоял, скрестив руки, и смотрел, как мы вчетвером отбиваем очередную группу костяков, вышедших из тумана. Мое пламя стало более концентрированным — теперь я не разбрасывался огнем, а выпускал его короткими, точными всплесками, экономя магический резерв.

Вечерами в казарме мы почти не разговаривали. Каждый был занят своим делом: кто-то чистил сапоги, кто-то молча правил зазубрины на клинке. А я каждый вечер доставал письмо из-под подушки, проверял, не размокло ли оно от сырости, и убирал обратно. Оно стало напоминанием о том, что где-то за пределами этого серого купола существует мир, полный красок и тепла.

К концу третьей недели мы изменились. Лица осунулись, в глазах появилось то самое жесткое, отрешенное выражение, которое мы раньше видели только у ветеранов. Мы больше не были адептами. Мы стали частью гарнизона девятого поста.

И вот, наконец, над перевалом раздался звук рога, который не был сигналом тревоги.

— Обоз! — крикнули со смотровой вышки.

Я почувствовал, как сердце, привыкшее к размеренному ритму поста, пропустило удар. Три недели прошли. Моё письмо наконец-то отправится к Анне.

Тяжелые кованые ворота со скрипом поползли вверх, впуская во внутренний двор вереницу из трех груженых повозок. Возницы, закутанные в плотные плащи и обмотанные лица тряпками от едкого воздуха Гряды, выглядели уставшими, но довольными тем, что добрались до стен.

Двор наполнился непривычными звуками: фырканьем выносливых лошадей, руганью солдат и глухими ударами сбрасываемых на землю тюков.

Обоз привез то, чего нам так не хватало все эти недели. В первую очередь — провизию. Вместо опостылевшей крупы, пахнущей плесенью, из мешков посыпалось золотистое зерно, выгрузили туши соленого мяса и огромные круги твердого сыра. Но настоящим сокровищем были ящики с сушеными овощами и лекарства — на Гряде обычная простуда из-за постоянной сырости могла за считанные дни превратиться в смертельную лихорадку.

Следом начали разгружать запасы снаряжения. Новые наконечники для стрел в масле, связки запасных древков для копий и самое главное для нас — новые лопаты и кирки с прочными ясеневыми черенками. Наши старые инструменты за три недели работы у фундамента превратились в обрубки, изъеденные коррозией Гряды.

Последними с повозок сняли тюки с одеждой. Грубое армейское сукно, теплые шерстяные носки и новые подбитые мехом плащи. Наши собственные мундиры Академии, когда-то бывшие предметом гордости, теперь представляли собой жалкое зрелище: выцветшие, заштопанные и пропитанные тем самым неубиваемым запахом серы и сырости.

— Шевелитесь, олухи! — зычно командовал Грох, сверяясь со списком на обрывке пергамента. — Масло для ламп тащите в подвалы! Сукно — в каптерку! Если я не досчитаюсь хоть одного ремня, будете месяц жрать одну солому!

Марк подошел ко мне, вытирая лицо грязным рукавом. — Видал? Лекарства привезли. Может, теперь у Ника кашель наконец пройдет. А плащи... Дерен, я готов молиться на этого возницу просто за то, что от этого сукна не несет тухлятиной.

— Это точно, — отозвался я, не сводя глаз с человека в сером плаще, который направился к башне командира с запечатанным кожаным тубусом в руках. — Смотри. Кажется, почту понесли Хаккару.

Разгрузка продолжалась еще около часа. Мы таскали тяжелые, пыльные мешки с зерном и солью, перебрасывая их из повозок в темный зев склада.

Ветераны, проходившие мимо с охапками нового снаряжения, поглядывали на нас с понимающими ухмылками.

— Не суетитесь вы так, аристократы, — бросил старый одноглазый капрал Симонс, прислонившись к стене и с удовольствием раскуривая трубку с новым табаком. — Хаккар не из тех, кто доверяет почту сержантам. Он сам выйдет. Лично будет раздавать. Любит он этот момент... видеть, кто из нас еще живет домом, а кто уже перестал ждать чудес.

Наконец, когда последняя повозка опустела, во двор вышел Хаккар.

— Слушайте сюда! — голос Хаккара перекрыл шум ветра, гуляющего между башнями. — Писем в этот раз немного.

Он начал называть имена. Каждое слово полковника отдавалось в ушах как удар молота. Мы ждали. Ждали, когда среди имен суровых пограничников прозвучат наши.

Но стопка в руках Хаккара становилась всё тоньше.

— Ольсен! — выкрикнул он.

— Герт!

— Симонс!

Когда он отдал последний помятый конверт, я почувствовал, как воздух вокруг стал ледяным. Полковник медленно перевернул сумку, встряхнул её, показывая, что внутри пусто, и обвел нашу четверку долгим, тяжелым взглядом.

— Для вас ничего нет, — сухо бросил он, — ни писем, ни посылок.

Парни замерли в недоумении. Мы стояли, покрытые серой пылью, с гудящими от тяжелых мешков мышцами, и просто не могли поверить в это молчание. Каждый из нас рассчитывал хотя бы на пару строк от родных, на какое-то подтверждение того, что нас помнят.

— Наверное, письма перепутали и отправили не на тот пост, — первым подал голос Ник, когда Хаккар скрылся в башне. Он нервно дернул плечом, пытаясь выдавить улыбку. — Мой отец обязательно бы написал. Скорее всего, письмо поехало в другую крепость.

— Точно, — подхватил Марк, хотя его глаза оставались тревожными. — Скорее всего что-то перепутали. А может, почтовая карета задержалась где-то, и поэтому письма еще не доехали до нас, их просто не успели доставить ко времени отправки обоза.

Они говорили и говорили, цепляясь за эти оправдания, как утопающие за соломинку.

Я один молчал. Я чувствовал в кармане свое письмо — тяжелое и теперь казавшееся бессмысленным. В отличие от парней, я слишком хорошо знал своего отца. Если он хотел, чтобы я почувствовал себя одиноким, он бы не допустил, чтобы хоть одна весточка прорвалась через этот барьер тишины.

— Да, — наконец произнес я, глядя на то, как возницы начинают зачехлять повозки. — Наверняка во всем виновата почтовая служба.

Я подошел к старшему вознице, который уже запрыгивал на козлы. — Эй! Забери это. Доставь в Имперскую Академию, Анне Сольер.

Следом за мной у повозки оказались остальные. Марк протянул измятый конверт, адресованный матери; Ник передал пухлое письмо для своей семьи; даже Кайл, который минуту назад казался самым циничным, молча сунул вознице листок, сложенный в несколько раз.

Мужик молча сгреб наши письма своими заскорузлыми пальцами, сунул их в общую сумку и хлестнул лошадей. Обоз медленно покатился к воротам, со скрипом покидая пределы крепости. Мы стояли и смотрели ему в след, пока тяжелые кованые створки не сомкнулись с глухим ударом, отсекая нас от уходящего каравана.