Глава 92

Глава 92

По аудитории тут же пополз шепот.

Тонкий, ядовитый, липкий. Он цеплялся за спины, за подолы мантий, за края исписанных тетрадей — и расползался, как чернильное пятно по мокрой бумаге: «Интересно… А с чего бы это?», «О, у кого-то неприятности! Причем большие!», «Нет, а может, наоборот? Откуда ты знаешь?».

Я почувствовала, как внутри неприятно похолодело.

Не на коже. Глубже. Где-то между ребрами, там, где жила связь, — она вдруг сжалась, превратившись в тонкую, натянутую нить, готовую лопнуть.

Ректор?

Срочно?

Первая мысль пришла мгновенно, как удар хлыста.

Ронн. Наверняка это старый жалобщик магистр Ронн.

После того, как Виерис унизил его в аудитории, после того, как принц заставил его сесть и переписывать устав собственными дрожащими руками — Ронн не мог просто проглотить это. Такие, как он, не прощают. Они копят. Выжидают. И бьют тогда, когда жертва уже забыла, что за ней охотятся.

Неужели он все-таки нажаловался?

Я медленно отложила перо, а потом поднялась.

Стул скрипнул подо мной. Звук был жалобным, протяжным, и мне показалось, что он длился целую вечность. Тетрадь с недописанными формулами осталась лежать на парте — открытая, уязвимая, с чернильным пятном в углу, которое так и не успело высохнуть.

— Немедленно, — добавил служащий Академии.

Его голос был сухим, лишенным интонаций. Так говорят люди, которые давно перестали чувствовать что-либо к тем, кому передают приказы.

Я машинально посмотрела на принца.

Виерис сидел неподвижно.

Спина прямая. Руки сложены на парте — ровно, симметрично, ни один палец не выдавал напряжения. Белые волосы, собранные в низкий хвост, не шевелились, словно даже воздух вокруг не решался двигаться без его разрешения.

Только взгляд скользнул по служащему.

Очень внимательно. Очень холодно.

Так смотрят на насекомое, которое заползло на край стола, — не с отвращением, не со злостью, а с абсолютным, выверенным пониманием: оно здесь не должно быть.

Я подхватила сумку. Ремешок врезался в плечо — я даже не заметила. Пальцы нащупали пряжку, сжали, отпустили. Сжали снова. Кожа на костяшках побелела.

Я направилась к выходу.

— Подожди, — послышался голос Виериса.

Я выдохнула, словно камень упал с плеч. Я поняла одну вещь: рядом с ним мне не так страшно. Даже сердце, которое колотилось под ребрами от волнения и страха, вдруг стало успокаиваться.

Шаги гулко отдавались в тишине — мои, только мои. За спиной я чувствовала десятки взглядов, каждый из которых был маленьким, острым крючком, вцепившимся в спину, в затылок, в тонкую ткань формы.

— Ваше высочество, — магистр Веллард недовольно поправил очки — жест привычный, механический, но сегодня в нем было что-то нервное. — Вы же не хотите пропустить итоговую контрольную работу? От нее будет зависеть ваш общий балл по успеваемости.

Магистр посмотрел поверх кафедры, и в этом взгляде я прочитала тревогу.

— Я уже говорил вам на прошлом занятии, что сегодня итоговая контрольная работа по теории магических конструкций. И предупреждал, чтобы вы подготовились, — продолжил преподаватель, постукивая костлявым пальцем по толстой стопке пергамента. Бумага была плотной, дорогой, с водяными знаками Академии — я видела их даже с порога, призрачные гербы, проступающие на свету.

По аудитории прокатился тяжелый вздох. Кто-то застонал — тихо, отчаянно, как раненое животное. Кто-то выругался себе под нос.

Аристократы начали нервно переглядываться. Их безупречные лица, еще мгновение назад скучающие и надменные, теперь покрывались легким налетом паники. Я видела, как одна из девушек в первом ряду побледнела.

Я уже стояла возле двери. Рука лежала на холодной медной ручке, а я невольно посмотрела на принца.

И увидела, как едва заметно напряглись его плечи.

Контрольная.

Итоговая.

Самая важная работа за семестр.

Для любого студента это было важно — оценка, определяющая доступ к продвинутым практикам, к лабораториям, к самому будущему. Для фамильяров — тем более: провал означал не просто плохую отметку, а потерю права на обучение, возвращение в серую массу безликих, ненужных людей. Я и сама бы раньше испереживалась по поводу контрольной, ведь это мое будущее. Но с того момента, как я стала фамильяром принца, я поняла, что будущего у меня, возможно, и нет. Что я до него просто не доживу.

Виерис замер в растерянности. С одной стороны у двери стояла я. С другой преподаватель уже раздавал магией листочки с вопросами. Принц бросил взгляд на лист, потом снова поднял глаза на меня.

Его рука потянулась к перу, и я поняла, что к ректору мне предстоит идти одной.

Совершенство не терпит поблажек.

Каждый ответ должен был быть точным, как удар клинка. Каждая формула — безупречной, как грань бриллианта. Он не допускал ошибок. Не позволял себе слабости. Не признавал ничего, кроме абсолютного, тотального контроля.

— Предупреждаю сразу. Вопросы сложные, так что будьте внимательными! Не спешите отвечать. Сначала обдумайте ответ.

Я стояла у двери.

Ждала.

Сама не понимая чего именно.

Может, ждала, что он встанет. Что скажет: «Я напишу контрольную потом. А сейчас я должен идти с ней». Что хотя бы повернет голову в мою сторону. Что связь под ребрами дрогнет, шевельнется, подаст знак.

Но принц уже что-то писал на листке. Я вздохнула, ругая себя за надежду, которая на мгновенье согрела мое сердце.

Глупо было ожидать чего-то другого.

Контрольная важнее, чем фамильяр.

Я отвернулась и вышла из аудитории.

Дверь закрылась за моей спиной. Коридор встретил меня прохладой и запахом сырого камня.

Стены здесь были особенными, сложенными из темного, почти черного базальта, и в их неровной поверхности поблескивали вкрапления слюды — как вмерзшие в лед звезды. Магические светильники горели тускло, и их синеватый свет не столько освещал пространство, сколько подчеркивал его глубину, его бездонность.

«Ну что ты в самом деле как маленькая? — мысленно произнесла я, чтобы унять дрожь в коленях. — Ну поругают меня, я покиваю, послушаю, соглашусь. Пообещаю так больше не делать. И вернусь в аудиторию. Ну что еще может произойти? Просто неприятный разговор. Самое страшное, что могло случиться в твоей жизни, уже случилось. Ты стала фамильяром принца. А остальное — ерунда. Пустяк».

Слуга уже шел впереди.

Его шаги были быстрыми, жесткими, чеканными — так ходят люди, привыкшие к тому, что за ними всегда кто-то следует. Сапоги из жесткой, натертой до блеска кожи выбивали ритм по каменному полу: раз-два, раз-два, без малейшего сбоя.

Мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать.

Подошвы скользили по влажному камню. Где-то в глубине стены капала вода — мерно, неумолимо, как часы, отсчитывающие время до чего-то, чего я не хотела знать.

Мы миновали длинный коридор, увешанный гобеленами. Ткань была старой, выцветшей, но даже сквозь годы проступали изображения: битвы, ритуалы, фигуры в мантиях, воздевающие руки к небу, из которого падали звезды. Одна из фигур на крайнем гобелене была зашита — ее лицо скрыто грубыми стежками черных ниток. Я видела этот гобелен каждый день, проходя мимо, но сегодня это показалось дурным предзнаменованием.

Мы прошли лестницу.

Винтовую, узкую, выдолбленную в самой толще стены. Ступени были стерты посередине до гладкого, зеркального блеска — сотни, тысячи ног, поднимавшихся и спускавшихся за столетия. Перила были холодными, гладкими. Я скользнула по ним рукой, чтобы зацепиться за реальность.

Потом еще один переход.

С каждым шагом тревога становилась сильнее.

Она поднималась из желудка — горячая, кислая, липкая. Обволакивала ребра, сжимала горло, давила на виски. Я чувствовала, как пульс стучит в ушах, заглушая собственные шаги, заглушая звук капающей воды, заглушая даже скрип дверей, которые служащий распахивал передо мной одну за другой.

«А может, меня даже и ругать не будут? Может, ректор хочет поговорить?», — мысленно перебирала я в голове всевозможные варианты.

Я пыталась придумать хоть одно разумное объяснение.

И не могла. Мне оставалось только нервно гадать, что понадобилось ректору во время контрольной?

Связь под ребрами молчала.

Абсолютно. Тотально. Как будто Виерис отрезал ее ножом.

Потому что за все время, что я была его фамильяркой, связь ни разу не замолкала так полностью. Даже когда он спал. Даже когда был в ярости. Даже когда причинял мне боль — она всегда была. Живая. Дышащая. Присутствующая.

А сейчас — ничего.

Пустота.

Когда мы подошли к двери кабинета ректора, сердце уже колотилось где-то в горле, мешая глотать, мешая дышать. Я была близка к обмороку настолько, что перед глазами подплывала картинка.

Дверь была массивной, дубовой, окованной железом. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни шороха бумаги. Ни скрипа кресла. Ни кашля. Ни дыхания.

Тишина была плотной, осязаемой. Она давила на барабанные перепонки, как вода на глубине.

Служащий поднял руку. Постучал. Три коротких удара — точных, механических.

Ответа не последовало.

Он постучал снова.

На этот раз из-за двери раздался голос — низкий, хриплый, лишенный интонаций:

— Войдите.

Служащий открыл дверь и тут же отчитался.

— Лиада Торос прибыла.

Я вошла.

И сразу поняла, что дело гораздо серьезнее, чем я думала.

Кроме ректора в кабинете находились еще трое незнакомых мужчин.

Они стояли полукругом перед столом, словно занимали свои позиции задолго до моего появления и что-то негромко обсуждали. Я тут же узнала темно-синие мантии дворцовых магов, с вышитыми на воротниках серебряными рунами, от которых исходило слабое, пульсирующее свечение. Руны были живыми. Я видела, как они шевелятся, как перетекают друг в друга, образуя узоры, которые я не могла расшифровать.

Ректор сидел за столом. Его лицо было непроницаемым, но я заметила, что пальцы его левой руки сжимали подлокотник кресла — сильно, до побелевших костяшек. Это было единственное, что выдавало его волнение. Единственная трещина в безупречной маске человека, который привык контролировать всё и всех.

И все трое магов посмотрели на меня.

Один из них — самый высокий, с седой бородой, заплетенной в тонкую косу, — сделал шаг вперед. Его мантия зашуршала, и в этом шорохе я услышала что-то похожее на шелест крыльев. Его глаза были темными, почти черными, но в их глубине плясали огоньки — не отражение кристаллов, а что-то внутреннее, живое, горящее.

Он смотрел на меня так, словно пытался что-то разглядеть во мне.

— Подойди ближе, фамильярка, — произнес он. Голос был тихим, мягким, почти ласковым.

И от этой мягкости по моей спине пробежали неприятные мурашки. Я подошла, чувствуя, что мне ужасно не хочется этого делать.

— Любопытно! — произнес он, беря меня холодными пальцами за подбородок и осматривая, как вещь. — Угу…

Что «угу»? Зачем «угу»? Что он такое высматривал на мне?

— Итак, господин ректор, до нас дошли слухи о том, что ритуальный круг был поврежден. И ритуал прошел… эм… странно. Так вот, мы здесь для того, чтобы выяснить правду. По личному приказу его императорского величества.