Глава 37 · Падение белой королевы
Леанор
Его губы снова находят мои.
В этот раз — иначе. Не вопрос. Не проверка. Утверждение. Он целует так, будто уже знает ответ. Будто всегда знал.
Я чувствую его пальцы на своём затылке — уверенные, сильные, перебирают пряди, сжимают, притягивая меня ближе. Не спрашивая разрешения. Просто беря.
Мои руки поднимаются к его шее, обвивают. Ткань его рубашки под пальцами — тонкая, почти невесомая. Я ощущаю жар его кожи, твёрдость мышц под ней.
Он отстраняется на миллиметр. Смотрит. Синие глаза в полумраке — спокойные, глубокие — как всегда.
В них нет сомнений. Есть только желание. И что-то ещё. Тёплое. Настоящее.
— Ты уверена? — спрашивает Стилс. Не мольба. Не вопрос слабости. Он даёт мне последний шанс отступить. Потому что может отпустить.
Но я…я не могу.
Не сегодня.
Я тянусь к вороту его рубашки. Пальцы дрожат — не от страха, от нетерпения. Пуговицы поддаются одна за другой. Ткань расходится, открывая его грудь. Бледную, иссечённую шрамами. Не светящимися, как у Нокса. Обычными. Старыми.
И татуировку.
Длинная цепь из множества звеньев тянется от плеча к солнечному сплетению. Каждое звено заполнено чёрным — плотным, глубоким, как сама тьма. Все звенья, кроме одного. Одно пустое. А после него, там, где солнечное сплетение — череп. Маленький, но отчётливый. Череп без глазниц, без улыбки. Просто знак.
Я касаюсь пальцами пустого звена.
— Что это? — шепчу я.
Оберон смотрит на мои пальцы, потом поднимает глаза.
— Ограничитель, — говорит он ровно. — Шанс на то, что после битвы с Роем у Ландериза не будет проблемы в виде бессмертного лича.
— Оберон…
— Для меня худший кошмар — стать тем, кто принесет Ландеризу не мир, а новую войну, — перебивает он. — Это самое сильное сдерживание, которое я нашел.
Я сжимаю губы. Не спорю. Сейчас не время.
— Ты красивый, — говорю я вместо этого. И это правда. Не магия глаз. Не идеальный профиль. А он. Весь. С его шрамами, татуировками, тяжестью, которую он несёт на плечах.
Оберон усмехается — уголками губ:
— Это должен говорить тебе я.
— Но говорю я. Потому что хочу.
Я тяну его за собой. К кровати. Он идёт — спокойно, уверенно. Не спешит. Не тянет. Он знает, что я никуда не денусь. И это знание — не наглость. Это уверенность мужчины, который привык брать ответственность. Даже здесь. Даже сейчас.
Мои пальцы тянутся к собственной одежде. Я снимаю диадему — кладу на столик у кровати. Распускаю волосы — они падают на плечи тяжёлой волной.
Оберон смотрит. Не двигается. Ждёт.
— Ты не помогаешь, — замечаю я.
— Ты — императрица. Уверен, ты справишься с одеждой, — отвечает Стилс.
— Романтика явно не твоя сильная сторона, — усмехаюсь я.
— Не было времени развить этот талант. Постоянно что-то отвлекает, — изгибает он уголки губ, продолжая смотреть на меня. Не отводит глаз. Смотрит открыто, прямо, без всякого стеснения.
И мне это нравится.
Видеть в глазах Оберона Стилса что-то кроме холодного расчета и знать, что причина этому я — невероятно возбуждает.
Я снимаю платье. Оно падает к ногам шелестом шёлка. Остаюсь в тонкой нижней рубашке — почти прозрачной в свете луны.
Стилс делает шаг. Второй. Теперь он так близко, что я чувствую его дыхание на своей шее.
— Ты прекрасна, — Голос непривычно низкий, чуть хриплый. Совсем не похожий на тот, которым отдаёт приказы или вдохновляет свой легион. — Ты знаешь это?
— Нет. Всё, что мне в жизни говорили — я должна быть сильной, — шепчу я. — Но с тобой… не получается.
— И не надо.
Его рука ложится мне на талию — уверенно, властно. Притягивает меня к себе. Вторая рука — на затылке, чуть тянет волосы, заставляя запрокинуть голову.
Оберон целует мою шею. Нежно, но твёрдо. Каждое касание его губ — прикосновение собственника. Того, кто знает, чего хочет. И берёт.
Когда так пытался себя вести Энтони — к горлу подкатывала тошнота, от Оберона же бегут мурашки по всему телу, а низ живота наливается непривычной сладкой тяжестью.
Мне нравится это.
Даже больше — я хочу этого.
Я чувствую, как его пальцы находят завязки рубашки и прогибаюсь им навстречу.
Одно движение — и ткань ослабевает. Второе — соскальзывает с плеч, падает к ногам.
Я стою перед ним обнажённая.
Он отступает на шаг. Смотрит. Не торопится. Не бросается. Просто смотрит — так, будто я — произведение искусства, которое он хочет запомнить во всех деталях.
— Оберон… — начинаю я.
— Тш-ш-ш, — он прикладывает палец к моим губам. — Не сейчас. Дай мне посмотреть на тебя.
Я молчу. Стою под его взглядом. Не прикрываюсь. Не отвожу глаз.
— Иди сюда, — говорит он.
Это не приказ. Просто — приглашение. Но разве можно не сделать то, что говорит Стилс?:
Я делаю шаг и он подхватывает меня — легко, будто я ничего не вешу. Опускает на кровать. Ложится рядом. Его тело — твёрдое, горячее, живое — прижимается ко мне.
Я чувствую его сердце. Бьётся ровно, сильно. Он не нервничает. Не торопится.
— Ты боишься? — шепчет он мне в губы.
— Уже нет, — отвечаю я.
— Хорошо.
Он целует меня. Глубоко. Медленно. Его язык входит в мой рот — не грубо, но уверенно. Он ведёт. Я следую. И это ощущение — отдаться, не думая, не решая, просто быть — пьянит сильнее любого вина.
Его руки скользят по моему телу. Не спрашивают. Изучают. Касаются каждого сантиметра, будто открывают меня заново.
Я выдыхаю его имя. Он не отвечает — только усиливает нажим. Его пальцы находят мою грудь — сжимают, гладят большим пальцем сосок, доводя до грани.
— Оберон… — снова шепчу я.
— Я здесь, — отвечает он. — Всё будет хорошо. Со мной можно расслабиться.
Он спускается ниже. Целует живот, бедра. Каждое касание — как маленькая смерть. Я теряю счёт времени, теряю себя, теряю всё, кроме него.
— Смотри на меня.
Я поднимаю глаза и в этот момент он входит в меня. Медленно и плавно.
Странно, я должна была чувствовать боль. Готовилась к ней, но ощутила лишь неумолимое давление, а следом — полноту. Невероятную и запретную.
Ту, которую никогда не испытывала. Стилс замирает, глядя мне в глаза.
— Всё хорошо? — спрашивает он. Спокойно. Без паники.
— Да, — выдыхаю я, проводя ладонью по его щеке, глядя в его глаза. — Не останавливайся. Пожалуйста.
И он двигается. Ритмично. Уверенно.
Он ведёт. Я следую.
Как в том танце, который снился мне по ночам, но куда более прекрасно.
Его дыхание — ровное, глубокое. Никакой спешки. Он знает, что делает. Знает, что я чувствую. И это знание — не магия, не расчёт. Мужская уверенность. Сила, которая не подавляет, а защищает.
— Ты моя, — шепчет он. — Сейчас. В эту ночь.
— Твоя, — соглашаюсь я. — Не только сейчас, Оберон. Навсегда.
Он ускоряется. Не много. Ровно настолько, чтобы я начала задыхаться. Чтобы мир сузился до этой комнаты, до этой кровати, до его глаз, которые не отпускают ни на секунду.
— Оберон… — стонет мой голос.
— Всё хорошо, — целует он меня в шею. — Отпусти себя. Расслабься. Позволь чувствовать.
Оберон входит глубже.
Я кричу — или мне только кажется. Его имя застревает в горле, потому что мир взрывается. Ослепительно. Нестерпимо.
Он чувствует это.
Его тело продолжает плавно двигаться, но постепенно темп нарастает. Движения становятся более рваными.Резкими.
Стилс пытается отстраниться, но я отчаянно обвиваю его талию ногами и вцепляюсь ногтями в плечи:
— Нет. Пожалуйста. Прошу. Оставь мне часть себя!
Стилс снова целует меня в шею. Но в этот раз напористо, почти хищно.
Каждый его мускул напрягается. Он выгибается надо мной — и я ощущаю, как он наполняет меня. Горячо. Полно. До краёв.
А потом тишина.
Беззвучная и оглушительная одновременно.
Мы лежим. Тяжело дышим. Моя рука поднимается к его груди, пальцы касаются татуировки — цепи, чёрных звеньев, пустого звена, черепа.
— Что это? — снова спрашиваю я, уже зная ответ. Просто чтобы услышать его голос.
— Ограничитель, — повторяет он. — Шанс.
Я молчу. Поглаживаю его грудь, чувствуя под пальцами ровный пульс.
— Расскажи мне, — шепчу я.
— О чём?
— О том, как ты стал собой. Как ты выжил. Как ты… решил, что правила — это не то, что стоит соблюдать…
Он молчит. Я думаю, что не ответит.
— Я просто видел, что бывает, когда следуют правилам слепо и фанатично — наконец говорит он. — И неизвестно, что из этого хуже.
— Когда?
— Давно. В детстве. Когда еще мог надеяться на других.
Я прижимаюсь ближе.
Глаза начинают щипать.
— Меня отдали за Энтони, когда мне было семнадцать, — говорю я тихо. Не знаю, зачем. Просто слова сами рвутся наружу. — Политический брак. Мать сказала: «Ты нужна Шаркдерии, Леанор. Обязана сделать всё, чтобы у власти остался клан Армор».
Оберон не перебивает. Только гладит меня по спине — медленно, успокаивающе.
И слушает. Очень внимательно.
Меня никто и никогда так не слушал.
— Я терпела его рядом с собой четырнадцать лет. Четырнадцать лет этой вони, этой глупости и унижения. Я научилась не чувствовать. Научилась смотреть сквозь него. Научилась быть льдом. — Голос начинает дрожать. — А потом пришёл ты.
— Леанор…
— Ты появился, и этот лёд треснул. Я ненавижу тебя за это, Оберон. — Голос дроожит всё больше. — Ненавижу, что ты заставил меня снова чувствовать. Ненавижу, что теперь я боюсь. Не за себя — за тебя.
Слёзы текут по щекам. Я не вытираю их — пусть. Он уже видел меня обнажённой. Увидит и такой.
— Королевам нельзя плакать, — шепчу я.
— Императрицам, — слабо улыбается Оберон.
— Тем более.
Он гладит меня по щеке, большим пальцем стирает солёные дорожки.
— Со мной можно, — тихо говорит Оберон. — Со мной ты — Леанор. Просто очень уставшая девочка. И сейчас, тебе не надо ничего решать. Не надо ни о чём переживать. Это моя обязанность. Я всё решу.
Я смотрю на него. На этого человека, который сейчас — только мой. Который говорит такие слова, от которых сердце разрывается на части.
— Ч…что ты сказал? — Смотрю я на него, до конца боясь поверить, что это не сон.
— Я всё решу, — повторяет Стилс.
И я ломаюсь.
Рыдания вырываются из груди — громкие, некрасивые, безудержные. Я колочу кулаками по его плечам, по груди, куда попало.
— НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, СТИЛС! — кричу я. — БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ! ЗАЧЕМ ТЫ ВООБЩЕ ПОЯВИЛСЯ? ЧТОБЫ СДЕЛАТЬ БОЛЬНЕЕ, КОГДА УЙДЁШЬ?
Он не защищается. Не перехватывает мои руки. Просто принимает удары.
— Прости, — говорит он тихо. — Ты знала, какой я.
— ЗНАЛА! — всхлипываю я. — ЗНАЛА, ЧТО ТЫ — БЕЗУМНЫЙ ФАНАТИК, КОТОРЫЙ НЕ ДОРОЖИТ СОБОЙ! ЗНАЛА, ЧТО ТЫ УМРЁШЬ, ОСТАВИВ ПОСЛЕ СЕБЯ ТОЛЬКО ПЕПЕЛ И СТРАХ! ЗНАЛА, НО ВСЁ РАВНО… ВСЁ РАВНО…
Он прижимает меня к себе. Крепко. Надёжно.
— Я не собираюсь идти умирать, Леанор, — говорит он. Спокойно. Уверенно. — Я не смертник. Я собираюсь идти побеждать.
— А цена? — шепчу я, уткнувшись ему в грудь.
Пауза.
— Любая, — Его голос глухой, но твёрдый.
Я снова плачу. Стилс гладит меня по волосам, по спине, ждёт, пока буря стихнет.
— Прости, — говорю я наконец, шмыгая носом. — Я не хотела… я не имела права говорить, что ненавижу тебя.
— Имела, — он целует меня в макушку. — Имеешь право на любые эмоции.
— Даже на любовь? — Горько улыбаюсь я.
— На любые, — снова повторяет Оберон и целует меня в висок.
Я чуть отстраняюсь и заглядываю ему в глаза:
— А ты не хочешь сказать? — тихо спрашиваю я. — В ответ?
— Что?
— Ну… — я не решаюсь произнести это слово. — Ты знаешь.
Стилс снова молчит. Я чувствую, как его сердце бьется уверенно и спокойно в такт ровному дыханию.
— Тебе от этого будет хуже, — наконец говорит он.
У меня вырывается невесёлый смешок.
— А есть куда хуже?
Стилс приподнимает моё лицо за подбородок, заглядывает в глаза.
— Посмотри на меня, — говорит он. — Ты говорила, что хочешь себе трон Ландериза. Разве я не дал его тебе?
Я горько усмехаюсь:
— Ты дал только потому, что я удобна. Дал бы любой другой на моём месте.
Стилс смотрит долго. Пристально. Так, что мне становится не по себе.
— Зная меня, ты правда так думаешь? — спрашивает он. — Я отдал трон только потому, что ты — это ты. Не братья Варгосы. Не министры. Не я. Ты. Ты единственная, кто способна править. И создавать. Ты рождена императрицей, Леанор.
— Но я не рождена быть счастливой, Оберон, — умоляюще смотрю я. Прижимаюсь к нему, вцепляюсь в его плечи, будто боюсь, что он исчезнет прямо сейчас. — Вернись. Прошу тебя.
Оберон обнимает меня крепче.
— Постараюсь, — шепчет он мне в шею.