11

Сутки, отделявшие меня от этой встречи, пронеслись с той неестественной, тягучей скоростью, что свойственна последним часам перед казнью. Они не летели, а скорее истлевали, как сырая ветошь на медленном огне, наполняя воздух тяжелым, удушающим дымом тревоги.

Размышления кружились в голове, не находя покоя. А в груди засел холодный, неподвижный страх, от которого не спасали ни глубокие вдохи, ни попытки отвлечься на рутинные дела. Мысль о том, чтобы снова выйти на тот полигон, заставляла нутро болезненно сжиматься, парализуя волю.

Но мистик, тем более светлый, не имеет права выказывать свою слабость. Это правило было вбито в нас с первых дней, оно стало рефлексом, глубже, чем сама способность дышать. Страх означал уязвимость, а уязвимость в нашем мире, где каждая тень может скрывать клинок, а каждое дружелюбие — яд, ведет к верной, мучительной и часто одинокой смерти.

Собрав волю, я механически надела свой поношенный рабочий гамбезон, ощутив на плечах привычную, почти успокаивающую тяжесть прочной, пропитанной потом и пылью ткани.

Каждый шаг по направлению ко второму полигону, месту, где оттачивали свое смертоносное мастерство лучшие из выпуска, давался с невероятным усилием, будто я увязала в густой, вязкой смоле, которая с каждым мгновением затягивала все глубже.

Воздух этого утра был густым и сладковатым от цветущих где-то вдали экзотических растений, но я его почти не чувствовала. На языке оставался лишь металлический, терпкий привкус собственного напряжения и сухость в горле, которую не могла снять ни одна глотка воды.

Он ждал, как я и предполагала, как я боялась и, странным образом, почти надеялась. Блад стоял у массивных, кованых ворот полигона, прислонившись к каменному косяку с видом полнейшего, почти скучающего безразличия.

Это безразличие было столь же искусным, как и та ткань, что скрывала нижнюю часть его лица. Его пристальный, холодный взгляд, казалось, пронизал меня насквозь еще до того, как я приблизилась, впился в меня, и в глубине его синих глаз, как всегда, плясали искорки едва уловимой, но оттого не менее колкой насмешки.

Увидев меня, он сделал широкий, почти театральный жест рукой, приглашая войти первой. В его логово, в приготовленную западню, в пугающую неизвестность, что таилась за его спиной.

«Не дрогнуть. Ни на миг. Ни за что», — сурово приказала я себе, чувствуя, как сердце в груди болезненно споткнулось о собственный ритм еще на подходах, задолго до того, как наши взгляды встретились.

Собрав всю свою выправку, всю выстраданную годами выдержку, я переступила порог, ощутив под ногами переход с утоптанной земли тропы на грубый, неровный камень пола полигона.

Оказавшись внутри, я резко, почти броско развернулась к нему лицом, стараясь дышать ровно и глубоко, чтобы скрыть предательскую дрожь в коленях.

— Я слушаю, — прозвучал мой голос, и он показался мне на удивление твердым и спокойным, не выдав, как я надеялась, ни единой трещинки, ни малейшей нотки внутреннего смятения, что бушевало во мне.

В ответ тёмный, не говоря ни слова, не произнося ни единого звука, сделал несколько неспешных, почти ленивых шагов, намеренно, с вызовом сокращая дистанцию между нами до неприличной, до опасной, до той грани, где уже пахнет прямым нарушением всех субординаций и неписаных правил.

Его близость ощущалась кожей. Я почувствовала исходящее от него сухое тепло и едва уловимый, но отчетливый запах дыма, остывшего металла и чего-то дикого, горького, как полынь.

Его длинные, сильные пальцы потянулись к моей руке, и я инстинктивно, резко отшатнулась, энергия защиты уже заструилась по жилам, готовая в любой миг материализоваться в прочный, сияющий барьер.

Блад тихо рассмеялся. Это был негромкий, низкий, грудной звук, больше похожий на урчание крупного, сытого зверя, пробуждающегося от дремоты.

Он не настаивал, не пытался схватить меня силой, а лишь снова, с тем же спокойствием, протянул ко мне руку, но на этот раз ладонь его была раскрыта вверх, жестом, скорее, предлагающим, нежели требующим.

На бархатистой, покрытой старыми шрамами коже лежал небольшой, ничем не примечательный на первый взгляд камушек. Он был темным, почти черным, матовым, и лишь при определенном угле, когда на него падал луч света, по его поверхности пробегали тусклые, глубокие отсветы, словно где-то внутри тлел огонек.

— Я хотел дать его тебе, — произнес он, и его голос потерял привычные насмешливые, язвительные нотки, став на удивление ровным, весомым и даже, показалось мне, на мгновение, серьезным, лишенным привычного подтекста.

Весь мой горький опыт, оплаченный кровью, болью и потерями, кричал в один голос, что от убийц, от этих прирожденных охотников, нельзя принимать ничего. Ни глотка воды из их рук, ни крошки хлеба, ни мимолетной улыбки, ни тем более загадочных, незнакомых артефактов. Их подарки всегда несут в себе скрытое, отточенное жало, их любезность была лишь сладкой, коварной приманкой в смертельной ловушке. Тёмные были мастерами обмана, предательства и игры на нервах.

— Что это? — спросила я, и в моем голосе, несмотря на все усилия, прозвучало неподдельное, острое подозрение, граничащее с готовностью к бою. — Какой-то артефакт? Очередная игрушка для ваших игр?

— Не совсем, — покачал головой Блад, его взгляд не отрывался от моего лица, изучая каждую мою реакцию. — У него есть… интересные, необычные свойства. Но я еще не проверял его на светлых. Ты будешь первой.

От этих слов, от этой откровенности, во мне вспыхнуло возмущение, жгучее, острое и обидное. Я уставилась на него, полностью осознав весь ужасающий, унизительный смысл его фразы. Он говорил со мной, как с подопытным животным, с объектом для своих экспериментов.

— Я тут в качестве подопытного кролика? — вырвалось у меня, и голос дрогнул, предательски сдав от обиды и нахлынувшего, бессильного гнева.

И снова этот тихий, на удивление искренний смех. Он резал слух своей неестественностью. Я никогда не слышала, чтобы тёмные смеялись вот так. Беззлобно, без привычной едкой язвительности, почти по-человечески, тепло. Казалось, их души, их самая суть, способны порождать лишь глухую ненависть, жгучее презрение и холодную, расчетливую жестокость. Этот смех был аномалией, сбивающей с толку.

— Скорее в качестве дикой, непокорной пантеры, — парировал он, и в его голубых глазах мелькнула знакомая, хищная усмешка, но на сей раз без злобы. — Ну же, — он сделал еще один, совсем небольшой шаг, сократив и без того крошечное, напряженное расстояние между нами до минимума. Я почувствовала, как воздух между нами стал густым, тяжелым. — Просто возьми его в руки. Позже я объясню, как этим пользоваться. Это не так сложно, как кажется.

Инстинкт самосохранения заставил меня отступить еще на шаг, почувствовать под ногами твердость утоптанной земли полигона, обрести точку опоры.

— Не буду я брать это в руки! — отрезала я, вкладывая в слова всю свою волю, всю накопленную стойкость, стараясь звучать непреклонно. — Ты слышишь? Ни за что!

Его взгляд мгновенно изменился, стал тверже, холоднее, в нем появилась стальная непреклонность. Насмешка исчезла, уступив место чему-то куда более серьезному.

— Не вынуждай меня применять силу, Панта, — произнес он тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как удар молота по наковальне. — Я не очень хочу так действовать в отношении тебя. Поверь.

И тут в моей груди возникло странное, противоречивое, сбивающее с толку ощущение. Гнев и страх, эти два верных спутника, никуда не делись, они клокотали внутри, но к ним примешалось нечто иное, тревожащее своей новизной.

И самое пугающее, самое необъяснимое было в том, что моя интуиция, мой верный дар, что всегда предупреждал об опасности громким, неумолкающим звоном, вдруг смолкла. Не просто умолкла на мгновение, а будто затихла, расслабилась, позволила мне опустить щит, позволила довериться. Это было немыслимо, противоестественно. Мы враги. Наша вражда, наш антагонизм длится с момента основания этой проклятой Академии, он вплетен в основы нашего мира, и ничто не могло его отменить или приостановить.

И все же, повинуясь какому-то необъяснимому, глубинному внутреннему импульсу, сильнее страха и логики, я медленно, с величайшей, мучительной осторожностью, протянула руку.

Мои пальцы в тонкой кожаной перчатке дрожали мелкой, предательской дрожью, но я не отводила взгляда от его изучающих глаз. Он смотрел на меня с незнакомым, будоражащим, тревожащим душу выражением. Это была сложная смесь научного любопытства, терпеливого ожидания и чего-то еще, чего я не могла понять, опознать, назвать.

И так же медленно, почти с нежностью, он переложил теплый, гладкий камень мне на ладонь.

Энергию минерала я ощутила мгновенно, как только его вес лег на мою кожу. Она не была грубой, чужеродной или враждебной. Скорее, это было похоже на тихое, настойчивое, живое биение у меня в руке.

Теплая, почти горячая волна прошла сквозь материал перчатки, не обжигая, а согревая, и мне показалось, что я буквально чувствую, как по поверхности камня пробегают крошечные, невидимые глазу, но ощутимые кожей искры, заряды чистой, необузданной силы. Он был живым.

— Что это? — снова спросила я, но на этот раз мой голос был всего лишь сдавленным, полным изумления шепотом. Я не могла оторвать взгляда от невзрачного камешка, полностью завороженная его скрытой, пульсирующей силой, его тайной. — Это… это новая разработка артефакторов? Секретное оружие?

— Я нашел его еще мальчишкой, — его ответ прозвучал неожиданно откровенно, по-дружески, что было еще более подозрительно. — Случайно, во время одного из… наказаний. Знаю место, пещеру, где можно добыть эти кристаллы. И много лет, с тех самых пор, изучал их свойства в одиночку.

Я мельком, искоса взглянула на него, пытаясь разгадать эту загадку, понять ход его мыслей. Если он знает истинную, невероятную ценность этого камня, если он единственный владеет тайной его происхождения, зачем, зачем делиться этим со мной? Со своей заклятой противницей, с тем, кто по всем законам жанра должен был быть его врагом? Если эта «штуковина» и вправду обладает такой силой, она должна стоить целое состояние, власть, влияние на черном рынке магических артефактов, открывать любые двери.

— Зачем? — выдохнула я, чувствуя, как голова идет кругом от противоречий, от невозможности сложить пазл. — Зачем ты мне об этом рассказал?

Он склонил голову набок, и по одному этому небрежному, привычному жесту, по легкому, едва заметному прищуру его глаз я безошибочно поняла, что насмешка, та самая, защитная и колкая, вернулась на свое законное место.

— У нас императорский бал через неделю. Ты не забыла? Нужно что-то демонстрировать его величеству. И это что-то не будет очередным заезженным приемом, коими привыкли бахвалиться адепты на каждом выпуске, поражая воображение обывателей. Это должно быть нечто большее.

Сомнения терзали меня. Идти проторенной, проверенной дорогой, показать императору идеально отточенную боевую форму — было в тысячу раз проще, безопаснее и предсказуемее. Но… сомнения были, а вот интуиция, мой верный дар, по-прежнему безмолвствовала, не посылая привычных, резких сигналов тревоги, не предупреждая об очевидной, казалось бы, опасности.

— Хорошо, — сдалась я, ощущая, как внутри что-то сжимается, замирает от нервного напряжения и смирения с неизбежным. — Я попробую. Но, если ничего не будет выходить, если это окажется пустой тратой времени, то…

— Не волнуйся, — плавно, уверенно прервал он меня, и в его голосе снова зазвучала та самая, вселяющая странное доверие уверенность. — Мне всегда есть, что показать. У меня на этот случай припасено с десяток скучных, но надежных трюков.

Я протянула камень обратно, решив, что на сегодня, после этого ошеломляющего откровения, уже достаточно, но Блад лишь отрицательно, с усмешкой мотнул головой.

Затем он раскрыл свою вторую, до сих пор сжатую в кулак ладонь, и я увидела там такой же, почти идентичный камень. Они были очень похожи, будто две половинки, две стороны одной медали, разлученные много лет назад.

— Когда-то, в глубокой древности, они были одним целым, — тихо, почти задумчиво произнес он, и в этих простых словах, в их интонации, прозвучала какая-то странная, несвойственная ему, глубокая, почти мистическая нота. — Осколки одного кристалла.

И в следующее же мгновение, не дав мне опомниться, осмыслить эту информацию, он свободной рукой с легкостью, рожденной долгими годами практики, сгенерировал из темной материи длинную, острую, смертоносно сверкающую пику и без всякого предупреждения, без изменения в позе, метнул ее прямо в меня, в мою грудь.

Я застыла в полном ошеломлении, глядя то на летящий в меня со свистом смертоносный снаряд, то на его невозмутимое, спокойное лицо, не выражавшее ни злобы, ни азарта.

— Зачем? — успела выкрикнуть я, инстинктивно, всем телом отпрыгивая в сторону, сердце подпрыгнуло от неожиданности и предательского страха.

— Прислушайся, — прозвучал его спокойный, властный, не терпящий возражений голос, заглушая свист рассекаемого воздуха. — Прислушайся к собственным ощущениям, к своему страху, к камню в твоей руке, Панта. Перестань думать и начни чувствовать. Сама все поймешь. Доверься ему.

И я, отчаявшись, потерявшись, прислушалась. Отведя наконец взгляд от смертоносной пики, я уткнулась в его непроницаемые зрачки и буквально провалилась внутрь себя, в ту тишину, ту пустоту, где рождалась и жила моя сила, мой дар.

И там, в самой глубине, под слоями страха и сомнений, я ощутила их. Теплые, ритмичные, пульсирующие вибрации, что шли от камня, сжатого в моей потной ладони, и тянулись навстречу чему-то родственному, знакомому.

Энергия Блада, его темная, обжигающе-холодная материя, стремилась к этому крошечному минералу, а он, в свою очередь, посылал мне настойчивые, почти осязаемые сигналы, требуя действия, высвобождения, реализации.

Так я чувствовала свою мощь перед самыми сложными, смертельными тестами, но сейчас это было иначе. Острее, сладостнее, глубже, будто я не просто прикоснулась к магии, а ощутила самую ее суть, ее первородную плоть.

Странное, пьянящее, головокружительное ощущение пробежало по моей спине, заставило вздрогнуть все мое тело, вырвав короткий, перехваченный вздох.

Доверившись ему, этому чувству, этому безмолвному приказу камня, я осторожно, как паутинку, как тончайшую нить, пустила в него тонкую, светящуюся нить собственной, светлой, привычной материи.

И он ответил. Он не просто принял ее, не поглотил и не отринул, а преобразовал, усилил, изменил саму ее природу, переплавил в нечто новое, невиданное.

Щит, который я мысленно, по старой памяти, создавала, родился на моей руке не таким, как всегда. Он был дымчатым, полупрозрачным, как утренний туман, и сквозь его толщу переливались, словно темные, маслянистые, живые волны, потоки чистой, концентрированной энергии тьмы. А в самом его центре, готовая к броску, острая, как бритва, торчала пика. Точная копия той, что только что метнул в меня Блад.

Создание оружия, настоящего, смертоносного оружия светлым мистиком было невозможно в принципе. Это противоречило всем законам, всем установкам, всему, чему нас учили с самого первого дня.

— Обалдеть! — вырвался у меня прерывистый, сиплый, полный настоящего, неподдельного изумления выдох. Я уставилась на это невозможное, это чудесное творение своих рук, не в силах оторвать глаз, ощущая, как по телу разливается волна какого-то дикого, первобытного восторга.

— А ты быстрая, — усмехнулся блондин, и в его короткой, сдержанной усмешке я впервые, наверное, уловила нотки неподдельного, почти профессионального одобрения. — Сообразительная. Мне потребовалось несколько долгих, мучительных дней упорных тренировок, чтобы получилось нечто подобное. А ты схватила на лету.

— Интуиция… — пробормотала я, почти не слыша собственных слов, вся поглощенная созерцанием щита, этого чуда. — Она просто сработала, подсказала, куда направить энергию. — Я покрутила его в руках, ощущая его идеальный баланс, его непривычную, почти призрачную легкость. Он был почти невесом, воздушен по сравнению с моими обычными, тяжелыми, монолитными барьерами. — Это… это просто невероятно! Я… я никогда не думала, что такое возможно.

— Это все, конечно, очень здорово, очень впечатляюще, — его голос, ставший вдруг сухим и по-деловому резким, вернул меня к действительности, к холодному камню под ногами и его присутствию. — Но теория теорией, а давай-ка попробуем провести настоящий, полноценный бой, — он принял боевую стойку, его тело стало собранным, готовым к движению. — Чтобы понять наверняка, где в этой новой тактике скрываются слабые места, где стоит латать дыры, а где нужно полностью менять подход.

— Какие еще дыры? — вскинула я на него взгляд, оторвавшись наконец от щита, и в этот самый миг, отвлекаясь, едва не пропустила его первый, стремительный удар. Острая, знакомая боль в боку, там, где было старое, не до конца зажившее ранение, дернулась предательским, живым напоминанием. — Эй! Без предупреждения!

— Дерись, — рассмеялся он, и его движения стали стремительными, яростными, неудержимыми, как горный поток. — Дерись, как дикая пантера, моя дерзкая, непокорная кошечка. — Его меч, рожденный из той же темной, переливающейся материи, что и мой щит, обрушивался на меня удар за ударом, заставляя пятясь, спотыкаясь, отступать к холодной, шершавой каменной стене, ограждавшей полигон. — У тебя теперь есть не только защита, но и самые настоящие, острые коготки. Покажи их мне! Используй!

Я едва успевала парировать, перестраивать щит, уворачиваться, и мне никак не удавалось понять, какой смысл в этой настоящей, яростной драке, если мы должны были просто, красиво и безопасно продемонстрировать императору новое, необычное оружие?

Мой разум, зашоренный годами дрессировки, отказывался воспринимать эту атаку как часть тренировки. Каждый нерв кричал об опасности, о смертельной угрозе, исходящей от этого человека.

В общем, эта первая тренировка оказалась для меня полным провалом. Он легко, играючи, почти не напрягаясь, оттеснил меня к самой стене, одним точным движением выбил из моих ослабевших рук материализованный меч, грубо отобрал щит, растворив его в воздухе, и… приблизился так, что я почувствовала его теплое, ровное дыхание на своем лице, запах его кожи, смешанный с запахом металла и пота.

— Если ты будешь только закрываться, пятиться, обороняться, Панта, — выдохнул он, и его слова, горячие и влажные, обожгли мне кожу, заставив содрогнуться. — То толку от тебя, от этого камня, от нашей с тобой связки не будет никакого, ровным счетом. Я хочу, чтобы ты научилась драться, думать, нападать, как тёмные. Чувствовать поле боя, как мы. Быть не щитом, а мечом.

— Ты с ума сошел, — начала я, голос мой дрогнул от возмущения и усталости. — Ты точно рехнулся. Щитовики никогда не будут… — но он мягко, но с непререкаемой, железной силой прижал свои теплые, шершавые пальцы к моим губам, к моим словам, заставив умолкнуть, лишив дара речи.

И тут, в этот миг, со мной произошло нечто странное, необъяснимое, пугающее. Впервые за долгое, очень долгое время после изнурительных тренировок, после всех спаррингов и боев, мой пульс застучал в висках.

Я буквально физически чувствовала, как на шее, под самой кожей, бешено, напряженно пульсирует вена, посылая горячую, соленую кровь в раскаленную, пылающую голову.

Тело вдруг ослабло, колени предательски подкосились, и я едва удержалась на ногах, с силой опершись спиной о шершавый, холодный, но такой надежный камень стены.

— Не будь, как все, — прошептал он, склонившись так близко, что его прядь пепельных волос коснулась моего лба, и его голос прозвучал непривычно мягко, почти нежно, с какой-то странной, просящей интонацией. — Не будь одной из многих, Панта. Выделись.

Он склонился еще ближе, и я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах оттолкнуть его, парализованная этой внезапной слабостью и его настойчивым, властным присутствием.

Его пальцы, осторожные и в то же время уверенные, оттянули прядь моих темных, растрепавшихся за время боя волос, выбившуюся из строгой, служебной прически. Он поднес ее к своему лицу, к маске, и глубоко, полной грудью вдохнул, словно это был не просто запах шампуня, пота и пыли, а самый изысканный, самый дорогой и желанный аромат. Его выдох вышел сдавленным, неровным, почти судорожным, выдавая какое-то скрытое, сдерживаемое напряжение.

— Увидимся завтра, — бросил он отрывисто, резко, как будто очнувшись, и, резко развернувшись, словно между нами ничего и не произошло, не глядя на меня, пошел подобрать свой валявшийся на земле меч, растворив его в воздухе, и твердым, уверенным шагом направился к выходу, к воротам, даже не обернувшись в мою сторону.

Камень и ту самую, первую пику он оставил лежать на земле, на пыльной, утоптанной земле полигона. Видимо, с расчетом, с холодным умыслом, что я, подчиняясь его воле, продолжу заниматься самостоятельно, буду экспериментировать, познавать эту новую силу.

Когда звук его удаляющихся шагов окончательно затих за тяжелыми, глухо захлопнувшимися воротами, я медленно, с трудом выдохнула, позволив дрожи, которую сдерживала все это время, овладеть телом.

Подобрав оставленные артефакты, я почти без сил опустилась прямо на пыльную, прохладную землю посреди пустого, безмолвного полигона, ощутив, как холод камня проникает сквозь ткань гамбезона.

Мне нужно было остаться одной. Очистить свои мысли, разобраться в этом хаосе противоречивых, незнакомых чувств, что овладели мной с необъяснимой, пугающей силой.