12

Несколько дней подряд, будто по какому-то неумолимому, жестокому расписанию, мы приходили сюда, на этот проклятый полигон, где пыль, поднятая нашими движениями, смешивалась с запахом пота и напряженного ожидания.

Мы приходили, и я снова и снова пробовала свои силы, пыталась найти в себе ту самую дикую пантеру, на которую он так настойчиво намекал. Но на выходе, увы, получалось все то же старое и знакомое до боли — лишь защищаться. Я отбивалась, парировала, ставила щиты, пятясь по кругу, как загнанный зверь.

Мое тело и разум кричали о необходимости контратаки, но не могли переступить через многолетние, вбитые намертво установки.

Блад в эти дни был невыносим. Он был слишком напорист, слишком ярок, слишком… сосредоточен. И с каждым днем, с каждой новой тренировкой он вел себя все страннее и непредсказуемее. Его методы теряли даже видимость учебного процесса, превращаясь в нечто смутное, личное, почти интимное противостояние.

Вот как и сейчас, например, в этот душный, неподвижный полдень.

Все началось как обычно. С быстрых, точных выпадов, с лязга материи о материи. Но потом, одним мощным, сокрушительным ударом, который отозвался болью во всей моей руке, он выбил из моих ослабевших пальцев дымчатый щит. Он с грохотом отскочил по камням, рассыпаясь искрами.

Следующим движением, почти небрежным, он отшвырнул в сторону и мой меч, оставив меня безоружную, с пустыми руками и учащенно бьющимся сердцем. И тогда он просто… пошел на меня.

Не побежал, не бросился в атаку, а именно пошел. Медленно, неотвратимо, тяжелыми, уверенными шагами. И он смотрел. Смотрел уже без насмешки, а с такой неприкрытой, звериной, почти первобытной злостью в своих глазах, что у меня внутри все похолодело.

Нет, я не верила, что он сможет всерьез, по-настоящему задушить меня здесь, собственными руками, но в этот миг, глядя в его лицо, застывшее от холодной ярости, я почти не сомневалась, что он определенно, отчаянно этого хотел.

Инстинкт, который был сильнее разума, заставил меня нанести тот самый, отчаянный предупреждающий удар. Короткий, в основание шеи, туда, где даже легкое давление выводит из строя.

Но я просто не поняла, не успела осмыслить, как оказалась на земле. Не упала, а была опрокинута, подмята, пригвождена к холодному, пыльному полу всем весом его сильного, тренированного тела.

Воздух с силой вышел из легких, и я снова, в который раз за эти дни, с горькой, унизительной ясностью убедилась, что он просто не тот противник, с кем мне стоит тягаться на равных. Кого я обманывала, пытаясь? Я бы и с Блувером, вечно улыбающимся и опасным, не справилась в честном поединке.

У тёмных, с их агрессивной, наступательной магией, куда больше шансов выиграть бой при столкновении один на один. Не зря же все мы, светлые, годами отрабатывали не личное мастерство, а слаженную, отточенную командную работу. Здесь, один на один с ним, я была беззащитна.

Он не двигался, просто лежал сверху, всем своим весом прижимая меня к полу, и смотрел. Не сквозь меня, а именно в меня, в самые глаза, словно выискивая там что-то, выцарапывая мою суть.

Встать он не позволял. Его поза, его взгляд были непререкаемым приказом оставаться на месте. И я не пыталась. Не потому что не могла физически, а потому что не могла оторваться, вырваться из той бездонной, темной глубины, в которую он меня заманивал своим взглядом. Это было страшнее любого физического воздействия.

— Даже не представляешь, — его голос сорвался на низкий, хриплый, почти животный рык, — как трудно себя сдерживать.

От этого звука меня пробрала дрожь. Я заставила себя выдохнуть очевидный вопрос:

— От чего?

— От того, чтобы отшлёпать тебя, как нерадивую первокурсницу, которая так и не научилась держать строй, — прошипел он.

Его лицо приблизилось еще больше. Он склонился и с силой, почти больно, ткнулся лбом в мой лоб, продолжая пристально, неотрывно смотреть мне в глаза, так что я видела каждую песчинку на его ресницах. — Или не как первокурсницу… Тебе нужно поставить удар, Пантерёныш. Выбросить из головы все их дурацкие правила. Драться грязно, если нужно. Выживать.

— А нельзя просто… — начала я, пытаясь найти хоть какую-то логику в этом безумии, хоть какой-то знакомый ориентир. — Объяснить? Показать?

— Просто нельзя, — отрезал он, и в его голосе не осталось ни капли насмешки, лишь холодная, стальная уверенность. — Просто тогда… тогда и ты не нужна. Такая, как все.

— Что? — нахмурилась я, не понимая.

— Ты МНЕ нужна, Панта, — хрипло, с каким-то надрывом выговорил он, делая невероятное ударение на этом слове, вкладывая в него весь свой непонятный гнев и странную, пугающую одержимость. — Именно такой. Но другой. Вставай. Продолжим.

Резко, почти оттолкнувшись от меня, он поднялся на ноги, отступив на шаг, и протянул мне руку. Это был жест помощи, который в его исполнении выглядел как очередной вызов.

Я лежала, озадаченная, с головой, полной хаоса, и смотрела на его ладонь, не торопясь вкладывать в нее свои пальцы. Моя интуиция, та самая, что всегда была моим компасом, теперь кувыркалась где-то в глубине груди, подавая сбивчие, противоречивые сигналы.

Она настойчиво подсказывала, что он что-то затеял, задумал какую-то сложную, многоходовую игру, но при этом, что парадоксально, не видела в этой игре прямой, физической опасности для меня. Это сбивало с толку больше всего.

— Что происходит? — наконец спросила я, все же медленно вкладывая свои пальцы в его сильную, шершавую ладонь, позволяя ему помочь мне подняться.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей руки, и вместо того, чтобы просто подтянуть меня, он резко, с внезапной силой дернул на себя в тот самый миг, когда я почти уже встала на ноги, потеряв равновесие.

Все произошло предсказуемо и унизительно. Я с коротким, перехваченным вскриком оказалась в плотном, неожиданном кольце его рук, прижатая к его груди.

Я взбрыкнула, инстинктивно пытаясь высвободиться, оттолкнуть его, но мой взгляд наткнулся на его лицо, и я замерла. Там, в его глазах, не было ни злости, ни насмешки. Была та самая, знакомая и пугающая усмешка, но на сей раз смешанная с чем-то глубоким, непроницаемым и настолько интенсивным, что у меня перехватило дыхание.

— А как ты думаешь, что происходит? — тихо спросил он, его губы оказались так близко к моему уху, что я почувствовала тепло его дыхания на коже.

— Я не знаю, — честно, срывшимся на хрипоту голосом выдохнула я. — Но ты явно что-то затеял.

— Затеял… — медленно, растягивая слово, повторил он, и в его интонации было столько многозначительности, что я невольно напряглась.

И не то чтобы меня это прямо, сразу насторожило до паники, но что-то внутри определенно, беспокойно шевельнулось, оставив неприятный, тревожный осадок.

— Продолжим, — сказала я, и это прозвучало скорее как капитуляция, чем как согласие.

И мы продолжили…