13

Несколько дней подряд, выматывающих до самого предела, упорных, почти жестоких тренировок привели к тому, что я его просто возненавидела. Эта ненависть была живой, дышащей субстанцией, что копилась в груди с каждым часом, проведенным под его неусыпным, насмешливым взглядом, с каждым новым синяком, с каждой содранной кожей на ладонях.

Она пускала корни в нутро, прорастала сквозь усталость и отчаяние, становясь единственным, что еще давало силы подниматься с холодного каменного пола после очередного болезненного падения.

Если в самые первые дни в его поведении еще можно было с натяжкой разглядеть некое подобие методичного, пусть и безжалостно сурового, обучения — он показывал, объяснял, пусть и с едкими комментариями, — то к концу этой бесконечной недели, когда к нам на полигон стали с назойливой регулярностью наведываться с проверкой профессора Академии, Блад будто сбросил последние остатки притворства.

Маска наставника осыпалась, обнажив его истинную суть. Он принялся откровенно, с каким-то даже звериным удовольствием, издеваться. Его действия потеряли даже призрачную учебную цель, превратившись в чистую демонстрацию превосходства, в желание довести меня до грани, за которой начинается либо слом, либо прорыв. И ему, казалось, было совершенно все равно, какой из этих исходов наступит.

— Давай же, Пантерюш, не зевай, лови! Шевелись быстрее! — его голос, полный насмешливого, почти мальчишеского веселья, бил по ушам, разносясь по всему пустынному, вытоптанному полигону, ударяясь о высокие каменные стены и возвращаясь гулким эхом.

И я мчалась. Я просто мчалась, забыв о достоинстве, через всю огромную, уходящую вдаль площадку, чувствуя, как горят легкие и подкашиваются ватные, уставшие до дрожи ноги.

Я старалась уворачиваться, петлять, падать и снова подниматься, уходя от бесконечного града метаемых им с разных сторон, с подкруткой и без, острых, отливающих холодным блеском пик.

Я была вымотана настолько, что моя воля, обычно непреклонная, треснула и рассыпалась, больно впиваясь в сердце. Ни один, даже самый простой, базовый щит, уже не получалось призвать — пальцы не слушались, дрожали, а материя в них была жидкой, неуправляемой и вязкой, как расплавленный сахар, не желавшая принимать нужную форму.

Стоящие у самой кромки поля, в тени высоких арок, профессора перешептывались, обмениваясь многозначительными взглядами, и их слова, обрывки фраз, долетали до меня сквозь свист клинков и собственное тяжелое дыхание, раня сильнее любого клинка.

— Я, честно говоря, испытываю некоторые сомнения относительно этой адептки, — ворчал один, толстый и самодовольный, Патронус, непрерывно покручивая в своих коротких пухлых пальцах начищенный до блеска ритуальный посох. — Смотрите, как она двигается — порывисто, неуверенно, нет той плавности, что рождается с опытом. Хилая, неподготовленная. Не вижу в ней того потенциала, что необходим для столь важной демонстрации перед его величеством. Слишком сырая.

— Бросьте, Патронус, — парировал другой, более молодой, профессор Игнар, но его голос звучал без особой убежденности, будто он и сам не до конца верил в то, что говорит. — Это одна из лучших светлых… ну, скажем так, среди девушек в этом выпуске. Вы же сами знаете, сильных, по-настоящему сильных светлых мистиков среди женщин вообще можно пересчитать по пальцам. На них большой, я бы сказал, неестественный дефицит.

— Может, все же стоит поднять вопрос о замене её на Флир? — настаивал первый, и его маленькие, глубоко посаженные глазки блестели от упрямства. — Та хоть и завалила итоговый тест, но база у нее, фундамент, куда крепче. Техника отточена, выдержка безупречна. А здесь… — он неодобрительно махнул рукой в мою сторону, — одно сплошное напряжение и попытка выжать из себя все.

— Вы в своем уме? — громко, с притворным, почти театральным ужасом хохотнул Блад, на мгновение прекратив свою смертоносную бомбардировку и метнув в меня очередную, особенно коварную, виляющую в полете пику, которая с противным шелестом вонзилась в землю в паре сантиметров от моей ступни, заставив меня инстинктивно отпрыгнуть. — Пантера хоть и не самый сильный и не самый техничный щитовик, это я с готовностью признаю, но она, в отличие от вашей любимицы Флир, свой тест сдала. Дошла до финала, пусть и не первой. А это, согласитесь, уже о многом говорит. Упорство, знаете ли, тоже качество.

— Нам всем хорошо известно, благодаря кому именно Флир его завалила, — прозвучал колкий, ледяной ответ от Патронуса. — Вы целенаправленно выслеживали её на маршруте, адепт Блад. Играли с ней, изматывали, пока она не выдохлась и не совершила ту самую детскую ошибку на ровном месте. Это был не честный бой, а травля.

— Ну, что поделать, — Блад развел руками с игривым, невинным видом, от которого по спине бежали мурашки. — Это не моя вина, что она вызвала во мне такой… живой интерес, как достойный противник. Жаль, но не смогла его оправдать. Не выдержала давления. А это, знаете, тоже часть нашей профессии.

— Действительно, — с сухой, ледяной усмешкой ответили ему хором, и в этом коротком, емком слове сквозило такое глубинное презрение, что, казалось, воздух на мгновение стал гуще.

— Пантерёныш, не зевай! Собирайся! Прыгай выше! — снова рявкнул он, мгновенно возвращаясь к нашему сомнительному «уроку», его голос снова стал жестким и требовательным. — Тебе надо именно поймать, понять её траекторию, почувствовать, а не просто увернуться, как перепуганная ящерица! Ты должна владеть ею!

И я прыгала. Не то, чтобы я окончательно выдохлась — нет, где-то в темных глубинах души еще тлели упрямые угли злости, — но я была смертельно устала, да. От его бесконечных игр, от его пронизывающего взгляда, от этого унизительного цирка на потеху равнодушным профессорам.

Метнув в тёмного единственный, но емкий, полный немой ненависти взгляд, от которого, казалось, воздух мог воспламениться, я наконец-то, сквозь пелену усталости, рассчитала траекторию полета очередной пики и… поймала её. Просто сунула вперед ладонь, подставила ее под летящую сталь, сжала пальцы в последнем отчаянном усилии.

Острая, обжигающая боль пронзила руку насквозь — пика вошла в плоть и вышла с другой стороны, и в центре моей ладони теперь зияла кровоточащая дыра, из которой медленно, толчками, сочилась кровь.

— Аш-ш-ш-ш! — воздух со свистом вырвался у меня из легких, и я зажмурилась, пытаясь справиться с подкатившей к горлу тошнотой и головокружением. Мир поплыл перед глазами.

— Выставить конечность под удар — это, конечно, смело, даже отчаянно, но далеко не самое главное и уж точно не самое умное в искусстве перехвата, — тут же, не моргнув, с прежней насмешкой процедил этот ублюдок и, не дав мне опомниться, метнул следующую пику, на сей раз целясь в ноги, от которой мне пришлось буквально, с коротким визгом отпрыгнуть, неуклюже приземлившись на колени и чувствуя, как острые камешки впиваются в кожу сквозь ткань гамбезона.

И тут откуда-то из самых глубин, из нутра, где уже не осталось ничего, кроме инстинкта выживания, поднялась новая волна — уже не отчаяния, а чистого, первобытного гнева. Он был густым, как смола, и горьким, как полынь, и готов был выплеснуться наружу.

Я с силой, с рыком оттолкнулась от земли, подпрыгнула, нарушая все законы болевого порога, и пока еще невредимой, левой ладонью перехватила другую летящую пику. Сталь снова рассекла кожу, оставив глубокую, кровоточащую борозду от основания ладони до запястья, но на сей раз боль была острой и четкой, а не разлитой и оглушающей, как в первый раз. Эта боль заставила меня собраться.

Шаг по рыхлой земляной насыпи у края поля, вздымающий клубы едкой пыли, застилающей глаза, и одно свободное, почти инстинктивное, рожденное яростью движение рукой, которая не удерживала, а с силой, с ненавистью выпускала чужую, пропитанную моей болью материю обратно к хозяину, обратно в его самодовольное лицо.

Блад среагировал мгновенно, с той кошачьей, почти небрежной грацией, что всегда меня бесила и, признаться, втайне восхищала. Я внимательно, сквозь пелену усталости и боли, следила за тем, как его длинные, ловкие пальцы легко, будто играя, перехватили летящий к нему окровавленный металл, и всё с той же, неизменной, надменной усмешкой, играя мускулами предплечья, метнул обратно, с удвоенной силой, вынуждая меня снова поспешно отступить в тень и зашипеть от нового укола боли, когда пика чиркнула по ребрам, оставляя на коже красную полосу.

— Айш-ш-ш-ш! — на этот раз в моем голосе прозвучало не только страдание, но и бессильная злоба.

— Не против меня, Панта, — прозвучало его ровное, спокойное, почти отеческое предупреждение, будто он комментировал погоду. — Ты еще не доросла. Не пытайся. Это бесполезно.

В этот момент профессора, видимо, удовлетворив свое любопытство и насмотревшись на унизительное зрелище, начали неспешно, переговариваясь, удаляться в сторону главного здания.

— Вижу, у вас определенно есть некоторый прогресс в сырости, — бросил на прощание через плечо старший из них, Патронус, его толстая фигура медленно удалялась. — Ладно, не будем больше отвлекать вас от столь плодотворных занятий. Завтра в это же время, после полудня, ожидаю вас на портальной площадке для отбытия ко двору. Парадную одежду, мундиры и все необходимое получите у мисс Мантер в отделе хозяйственных нужд. Смотрите не опаздывайте, его величество не любит ждать.

Проклятье! Проклятье этой Академии, этим холодным, бездушным стенам, этим людям, для которых мы всего лишь разменные монеты в их больших играх! Как же я люто, до дрожи, ненавидела все это!

Ладони горели огнем, а в боку, где засела старая, не до конца залеченная рана, ныла такая тупая, выматывающая боль, что хотелось разреветься тут же, навзрыд, и исступленно, до хрипоты, изматерить удаляющиеся самодовольные фигуры, этот весь прогнивший мир.

Но вместо этого я лишь стояла, сгорбившись и тяжело, прерывисто дыша, и внимательно, как завороженная, следила за руками тёмного, которые все еще держали, покручивая, несколько оставшихся метательных ножей, поблескивающих на заходящем солнце.

Он не торопился их бросать в свою измученную, истекающую кровью жертву. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде было нечто нечитаемое, сложная смесь любопытства, усталости и того самого, вечного подтрунивания.

Более того, когда последний из профессоров скрылся за массивными дубовыми воротами, он медленно, с каким-то странным наслаждением, растворил клинки в воздухе, и они исчезли с тихим шелестом, и быстрым, решительным шагом двинулся ко мне, снова протягивая руки, но на сей раз не для атаки, а с каким-то иным, непонятным намерением.

Я сразу, с первого же его движения, поняла, что он хочет — взглянуть на полученные раны, прикоснуться к ним. Но я не собиралась ничего ему показывать, не собиралась позволять ему эту странную, болезненную интимность.

Я не была его вещью, которую можно ломать, а потом с интересом разглядывать повреждения. И потому, стоило ему только приблизиться на расстояние вытянутой руки, я едва слышно, но очень отчетливо, сдавленно зарычала, как раненая, загнанная в угол кошка, готовая пустить в ход когти.

— Покажи, Панта, — прозвучало не просьбой, а низким, властным, не терпящим возражений приказом, от которого по спине пробежал холодок. — Дай посмотреть, что ты там с собой сделала.

— Да пошёл ты! — выплюнула я, отступая на шаг и прижимая пронзенную, пульсирующую ладонь к груди, чувствуя, как липкая кровь пропитывает ткань. — Просто пошёл к черту, слышишь?! Оставь меня в покое!

Не в первый раз ведь, не в первый. Я сама дойду до лазарета, и лекари все обработают, все зашьют, наложат мази и дадут снотворного. Ну, останется после этого пара новых, уродливых шрамов, которые будут потом годами ныть при каждой смене погоды, напоминая об этом дне, о нем… но…

— Я сама со всем справлюсь! — заявила я, вкладывая в слова всю свою остаточную, израненную, но еще не сломленную гордость. — Мне не нужна твоя помощь!

Шаг. С его стороны. Короткий, угрожающий. Резкий рывок. С моей — попытка отступить, увернуться. И снова — острая, дергающая боль в раненой руке, когда он все же сумел схватить меня за запястье, его пальцы сомкнулись вокруг него, как стальной капкан.

— Не тр-р-ронь! Отстань! — прорычала я уже по-настоящему, по-звериному, перехватывая его руку своей здоровой, но тоже изрезанной ладонью и пытаясь со всей силы оттолкнуть, вырваться из этой железной хватки.

Толчок. Ответный, более сильный, расчетливый рывок. И я уже не стояла на ногах. Потеряв равновесие, я с глухим стуком, отдающимся болью во всем теле, рухнула на пыльную, холодную землю, и он был надо мной, одной рукой прижимая мое запястье к земле, а другой уже задирая край моего гамбезона и тонкой кофты под ним, обнажая окровавленный, с торчащим обломком пики бок.

— Ар-р-ргх! — это был уже не крик, а нечто среднее между глухим стоном и хриплым, полным ненависти рычанием.

— Тихо, тихо сейчас, Пантерёныш, потерпи немного, — его голос внезапно потерял всю свою насмешливую окраску и стал ровным, деловым, сосредоточенным, почти… заботливым? Но это осознание, эта перемена лишь бесила и пугала меня сильнее. — Сейчас мы её вытащим, и станет легче. Держись.

Я дёрнулась, пытаясь вырваться, и едва сама не взвыла от новой волны боли, исходившей из развороченного живота. В глазах потемнело.

— Лекари… лекари справятся лучше! — просипела я, чувствуя, как слабость разливается по телу, а сознание начинает уплывать. — У них есть обезболивающее, снадобья… они знают, как…

— Справятся, да, моя киса, не спорю, — он не отступал, его пальцы, твердые и уверенные, уже аккуратно ощупывали края раны, от чего мир снова поплыл и закачался. — Они знают свое дело. Но вся проблема в том, что это не обычные тренировочные пики. Они модернизированные, с хитрыми зазубринами, что раскрываются внутри. Если её сейчас не вытащить правильно, не под тем углом, она продолжит резать тебя изнутри, рвать плоть, пока не раскурочит все мышцы и сосуды. Я, честно говоря, даже не ожидал, что ты так, с голыми руками, в лоб, захочешь её поймать. Это была… весьма неординарная тактика. Глупая, но эффектная.

— Да иди ты к черту! — ответила я уже хрипло, почти беззвучно, теряя силы, и тут же, не в силах сдержаться, взвыла, когда его ловкие, сильные пальцы проникли глубже в рану на животе, нащупывая инородное тело. Боль была ослепительной, белой и абсолютной.

— Пойду, Панта. Не сомневайся. Но с тобой, — он наклонился ко мне ближе, и его теплое, ровное дыхание смешалось с моим прерывистым. — С тобой и пойду. Так что терпи.

Через мгновение, показавшееся вечностью, он уже держал в своих пальцах окровавленную, с уродливыми, развернувшимися зазубринами, «железную штуку», а я всеми тающими силами старалась держаться за реальность, за эту пыльную землю под спиной, за его лицо над собой, хотя боль, тупая и всепоглощающая, медленно, как прилив, тянула меня в забвение.

— Почти всё. Готово. Почти, — его голос донесся сквозь нарастающий гул в ушах.

Он легко, словно я не весила ничего, поднял меня на руки, прижал к груди, и понес прочь с полигона, оставив позади следы крови и этого изматывающего противостояния.

А я… я не сопротивлялась. Не было в этом ни капитуляции, ни согласия. Во-первых, потому что смертельно устала, и каждая клеточка моего израненного тела молила о покое. А во-вторых… потому что это была его вина. Его и только его. Его руки, его пики, его безумные идеи. И пусть он теперь несет эту ношу. По праву.

— Завтра… последний день, — хрипло, через силу, проговорила я, уткнувшись лицом в жесткую, пропахшую металлом и потом ткань его мундира. — Что будет… что будет после него? После бала? После всей этой… клоунады?

Блад посмотрел на меня сверху вниз, и на его обычном лице не было ни тени ухмылки, ни насмешки, ни даже улыбки. Оно было серьезным, почти суровым. Но нести не перестал, его шаг был твердым и уверенным.

— Почему ты спрашиваешь? — его голос был тихим, ровным. — Ты ведь и сама прекрасно знаешь ответ. Все мы его знаем.

Я знала. После бала, этого пышного и пугающего события, в стенах Академии состоится главное — распределение адептов. Нас, как вещи, закрепят где-то, за кем-то и зачем-то.

Все это окутано такой плотной завесой секретности и слухов, что до последнего момента никто ничего не знает наверняка о своей судьбе. Известно лишь, что мы поступим на службу — или самой Империи, или какому-нибудь новому, чужому хозяину, чья воля станет для нас законом до конца дней.

Но мне все равно было как-то… необъяснимо грустно, тоскливо. Да, я откровенно не переносила этого тёмного, этого Блада, который вел себя так странно, так двусмысленно, который говорил со мной то с наглой насмешкой, то с непонятной серьезностью, который играл моими нервами, моим телом, как заблагорассудится… но при всем при этом, он уже второй раз подряд нес на своих руках меня, раненую, беспомощную.

И вообще, за эту неделю я с ужасом и смятением поняла, что он стал на меня странно, необъяснимо влиять. От одной только мысли о предстоящей встрече с ним на полигоне у меня предательски замирало сердце, а потом начинало бешено колотиться.

А когда он, склонившись ко мне, говорил это свое, особенное, дразнящее «Пантерёныш», я чувствовала, как по спине бегут не мурашки страха, а какие-то другие, странные, щекотные, почти… радостные мурашки, от которых становилось тепло и тревожно, будто я выпила дурманящий эликсир.

Передав меня на пороге студенческого лазарета в руки бледным лекарям, он коротко, по-деловому кивнул, бросив на прощание лишь: «Если с ней что-то случится — убью», — и тут же, резко развернувшись, ушел, не оглядываясь, его темный силуэт быстро растаял в сгущающихся сумерках.

Теперь я увижусь с ним только завтра, на портальной площадке, уже в парадных одеждах, на пути к императору. А всю оставшуюся ночь мне предстояло провести в стенах лазарета, банально мандражировать перед выступлением во дворце, поскольку я была совершенно в себе не уверена, хоть, надо отдать ему должное, я наконец-то, ценой собственной крови, поняла, как технически правильно нужно ловить эти треклятые, ненавистные пики.