14

Свой парадный наряд, тщательно упакованный в герметичный чехол, я с большим трудом забрала из гардеробной только к полудню, когда солнце уже стояло высоко и вовсю припекало крыши Академии.

Выдали мне его не сразу, будто каждому профессору нужно было лично удостовериться, что платье сидит на мне безупречно и не опозорит Академию.

Было невероятно сложно маневрировать в узких, темных коридорах между вездесущими профессорами, каждый из которых норовил остановить меня и обсудить в мельчайших подробностях наше предстоящее приветствие императора, наш поклон, наши взгляды, длину ресниц и блеск пуговиц.

Казалось, воздух в этих стенах был наполнен не кислородом, а густой смесью тревоги, напыщенности и вечного страха перед двором.

А ещё, помимо этого бесконечного потока навязчивых советов, пришлось выслушивать и длинные, нудные наставления, которые я слушала с самого утра.

Стараться не смотреть прямо на императорскую чету, опускать взгляд почтительно, но не рабски, чтобы не показаться ни наглой, ни подобострастной. Изрекать минимум слов, а в идеале — вообще не разговаривать, превратившись в молчаливую статуэтку, чье присутствие ощущается, но не обременяет.

Не сметь дерзить даже взглядом, не приближаться без прямого приглашения и неусыпно следить за тем, чтобы во время показательного боя по неосторожности, по какому-нибудь неверному движению, не внести смуту в ряды и без того напряженных императорских щитовиков, которые там непременно будут дежурить в полном составе, злые, подозрительные и бдительные.

Из всего этого хора наставников, звучавшего оглушительной какофонией в ушах, приятным исключением оказался лишь благожелательный, вечно улыбающийся профессор Оттоэ, который, отозвав меня в сторонку, в тень высокой арки, тихо и по-отечески, без лишнего пафоса, рассказал про древнюю, могущественную магию, что стелилась невидимым ковром на самом входе во дворец, проверяя чистоту помыслов и снимая все иллюзии и маскировки.

Он же, понизив голос, предупредил, что там, за порогом, в центре имперской власти, многие вещи могут показаться странными, нелогичными, выбивающимися из привычной картины мира, и посоветовал по возможности, в минуты затишья, пообщаться с адептами других академий — это, мол, не только помогает разрядить гнетущую обстановку, но и позволяет почувствовать себя не одинокой, потерянной песчинкой в этом море блеска, интриг и абсолютной власти.

Я лишь молча, устало кивала, чувствуя, как подкашиваются ноги, только и успевая безостановочно заверять всех и каждого, что мы будем тихими, скромными и покладистыми. От этих бесконечных, однообразных обещаний во рту уже стоял привкус фальши, а голова гудела от переизбытка информации.

Когда в назначенное время, чувствуя себя затянутой в тугой, неудобный не только физически, но и морально корсет строгого этикета и чужого платья, я наконец приблизилась к массивной, дубовой двери портальной комнаты, Блад уже ждал меня у входа, прислонившись к косяку с видом почти скучающего безразличия.

Его парадный костюм, глубокого, угольного черного цвета с тонкими, серебряными узорами, вышитыми по рукавам и вороту, сидел на нем безупречно, подчеркивая каждую линию его тренированного, гибкого тела.

Волосы его, пепельно-белые, отливающие на свету холодным металлом, как всегда, были собраны в низкий, небрежный хвост, а на нижней части лица красовалась неизменная маска, скрывающая все, что могло бы выдать его эмоции и мысли.

Мое собственное платье, хоть и выглядело на первый взгляд изящно, имело скрытые, искусно вплетенные в конструкцию рукавов наплечники из специальной закаленной стали, которые можно было использовать во время внезапного боя как дополнительную защиту.

А поскольку наши будущие владельцы, те, кому мы должны были присягнуть на верность, часто были личностями публичными, вращающимися при дворе, то и нам, их будущим телохранителям, приходилось нередко щеголять в подобном парадном, блистая не только умением стоять невозмутимо, но и хоть какими-то подобиями светских манер.

А к этому, как и ко всему искусственному и неестественному, нужно было привыкнуть, втянуться, как в строгую диету, ставшую частью выживания.

Блад стоял совершенно неподвижно и так же пристально, изучающе, без смущения смотрел на приближающуюся меня, не выказывая при этом никаких видимых эмоций — ни одобрения, ни раздражения, ни простого любопытства.

Лишь его глаза, эти бледно-голубые, холодные, выдавали легкий, почти неуловимый, но безошибочно угадываемый мной интерес, смешанный с привычной усмешкой.

— Прекрасно выглядишь, Пантерёныш, — прозвучало его ровное, без особых интонаций приветствие. Словно констатировал погоду.

Я намеренно, стиснув зубы, не стала говорить, что он тоже чертовски хорошо смотрелся в этом костюме, превращавшем его из простого, смертоносного убийцы в опасного аристократа из старинной, мрачной саги.

Вместо этого я лишь коротко, сухо кивнула и хотела было молча пройти мимо, всецело сосредоточившись на предстоящем испытании, но его мимолетное, намеренно рассчитанное прикосновение обнаженными пальцами к моим в перчатках заставило меня резко обернуться и удивленно, с немым вопросом и вспыхнувшим гневом посмотреть на него. Его кожа была на удивление теплой, живой, что странно контрастировало с его ледяным обликом.

— Пожалуйста, постарайся не поранься там, на демонстрации, — тихо, так, что слова были предназначены только мне, произнес он, и его взгляд стал на мгновение серьезным, без привычной насмешки.

— Беспокоишься обо мне? — уточнила я пораженно, и в моем голосе прозвучало неподдельное изумление. Ведь мне и впрямь было чему удивляться. Блад — тот, кто за годы учебы стал прямой или косвенной причиной гибели многих светлых в стенах Академии, чьи руки были в нашей крови, чье имя произносили шепотом.

— Не о тебе, — тут же усмехнулся он, и в его взгляде вновь появилась знакомая, дразнящая насмешка. — Демонстрация должна пройти безупречно, моя киса. И твои свежие, кровоточащие раны в этом — лишь помеха. Империя не любит неопрятности.

Вот с… сволочь бесчувственная! Внутри все закипело от этой колкости, этой ледяной, расчетливой прагматичности. Казалось, он намеренно искал самые больные места, чтобы надавить на них.

Я резко, почти грубо одернула руку и, не говоря больше ни слова, с силой толкнула тяжелую, резную дверь, за которой нас уже ожидал суровый, невозмутимый сопровождающий в идеально отглаженном мундире дворцовой стражи.

Спокойно, с каменным выражением лица, я прошла на портальную площадку, не выказывая абсолютно ничего — ни гнева, ни обиды, ни страха, ни разочарования, — но при этом вся изнутри разрывалась от противоречивых, острых, как лезвия, чувств. Они угрожали вырваться наружу в самый неподходящий момент.

Почему-то было дико, до слез больно от его слов. Не то чтобы я всерьез во что-то верила или на что-то наивно рассчитывала в его отношении. Да я, признаться, сама старалась даже не думать об этом тёмном, выкинуть все эти странные, сближающие тренировки из головы. Но… этот укол был так точен и безошибочен, что попал точно в цель, туда, где таилась глупая, ничем не подкрепленная надежда.

Но нет, не важно. Все это — глупости, наваждение, слабость. Я — светлый мистик. Я — щит, который должен охранять людей от врага, от угрозы, от тьмы. И он, Блад, был олицетворением этого врага. Таким он и должен оставаться в моей голове, в моем сердце. Все остальное — предательство и путь к гибели.

Глубоко, почти судорожно вздохнув, стараясь унять дрожь в коленях и выровнять дыхание, я приблизилась к самой портальной площадке, к этому круглому, сияющему таинственными рунами месту.

В руках у сопровождавшего нас профессора, сосредоточенного и серьезного, лежал черный, матовый, отполированный до блеска куб, испещренный мелкими, серебрящимися в тусклом свете зала древними знаками.

На каждой его стороне была аккуратная, идеально круглая выемка, в которой, словно живое существо, клубился и переливался таинственный, гипнотизирующий голубой свет.

Иногда он вырывался наружу тонкими, извивающимися струйками и, потрескивая, пробегал миниатюрными, яркими искрами по всем граням куба, оставляя за собой короткий шлейф. Это было завораживающе красиво.

Артефакторы, эти волшебники-инженеры от магии, нередко создавали нечто подобное, настоящие произведения искусства, а мы, простые маги, каждый раз не могли удержаться от восторга, разглядывая их сложные, виртуозные творения, в которых наука и магия сплетались воедино.

Едва я, сделав последний решительный шаг, ступила на холодную, идеально гладкую поверхность портальной площадки, замысловатый инструмент в руках профессора мгновенно вспыхнул ярким голубым сиянием.

Металл артефакта под пальцами мага неуловимо завибрировал, подчиняясь высвобожденной моим шагом энергии, и привел в действие древнюю, сложную магию мгновенного перемещения — телепортации.

Я едва ли могла в этот миг оценить обстановку за пределами площадки — все вокруг поплыло, расплылось, стало зыбким и нереальным.

Казалось, мой привычный мир вдруг стал тесным, спрессованным в точку, что в его давящих объятиях просто нечем было дышать.

А за его пределами, в той переливающейся, маревящей дымке, что манила и пугала одновременно, уже пестрели яркие, сочные краски зелени, и мне почудилось, что до меня долетают пьянящие ароматы экзотических цветов и щебет невидимых птиц. Это был запах и звук другой жизни, чужой и манящей.

Плохо. Это он. Он снова, одним своим молчаливым присутствием, самой своей аурой, заставил меня сбиться, растерять всю ту хрупкую концентрацию, что держала меня в равновесии все эти дни. Какая же это была досадная, детская глупость! Позволить ему иметь такую власть над своими чувствами!

Я посмотрела на него еще раз, прямо в его холодные, бездонные голубые глаза, и снова, как всегда, с досадой заприметила ту самую, скрытую, едва уловимую, но оттого еще более раздражающую усмешку в его проницательном взгляде, которую мне отчаянно, до бешенства хотелось стереть с его надменного лица.

Проклятый тёмный! Вечно он встает поперек дороги, и не только физически, но и в мыслях!

За своими сумбурными мыслями и яростной внутренней борьбой я даже не заметила, как мы, перенесенные магией, уже дошли до самых величественных, украшенных золотом и эмалью ворот, и только слуха моего коснулся нежный, умиротворяющий звук журчавшего где-то неподалеку фонтана.

— Соберись, моя пантера, — тихо, так, что лишь я одна могла расслышать, прошептал он мне прямо на ухо, его губы почти коснулись моей мочки, от чего я едва не шарахнулась в сторону, будто от укуса змеи. Его дыхание было теплым и учащенным.

Слишком близко! Невыносимо, опасно близко! Нарушение всех дистанций, всех правил!

А сердце забилось в рваном, сбивчивом, неподдающемся контролю ритме, отчаянно и громко стуча, как испуганная птица, бьющаяся о прутья клетки.

Когда высокие, украшенные сложной, виртуозной резьбой, изображавшей сцены из древних мифов, мраморные врата наконец плавно, беззвучно распахнулись перед нами, я ощутила легкое, прохладное дуновение ветерка, обдавшее кожу свежим, мятным ароматом.

Этот особый, магический аромат, как и предупреждал профессор Оттоэ, должен был снимать все маски и иллюзии с гостей, обнажая их истинные лица и намерения, но наши с Бладом маски, специально обработанные стойкими составами, остались на месте, непроницаемые и не поддающиеся внешним воздействиям.

Я сделала глубокий вдох, собрав волю в кулак, и сделала следующий, самый важный шаг внутрь, за порог.

А через мгновение плавно и величественно отворились и вторые, еще более грандиозные двери, и я обратила внимание на стоящего перед нами, в лучах падающего сверху света, человека в белоснежной, идеально отглаженной, сверкающей золотыми позументами церемониальной форме.

Он замер в почтительной, отточенной позе, ровно так же, как и мы, застывшие в напряженном ожидании своей очереди на долгом пути к подножию высокого, пугающего своим величием трона императора.

Выработанная годами тренировок концентрация помогла мне тонко ощутить тот самый момент, когда от нас незаметно удалился сопровождавший нас профессор, оставив нас с этим новым, ослепительным и пугающим миром абсолютной монархии.

Я быстро, почти не поворачивая головы, только одними глазами, пробежалась профессиональным взглядом по огромному, сияющему золотом, хрусталем и дорогим мрамором залу, мысленно выделив и сосчитав всю видимую стражу, расставленную по периметру, и особенно — императорских щитовиков, стоявших недвижимыми, грозными статуями вдоль стен, слившись с интерьером, но не теряя бдительности.

Я была абсолютно уверена, что мой спутник справился с этой задачей сканирования и оценки угроз куда быстрее и эффективнее, однако он даже не напрягся, не подал вида, что вообще что-то анализирует.

Лично меня такое огромное, подавляющее количество вооруженных, профессиональных, безжалостных и преданных людей не могло не настораживать, не вызывать внутренней дрожи.

Особенно нервировал и давил тот факт, что большинство из них были не простыми гвардейцами, а такими же, как я, светлыми мистиками, но только лучшими из лучших, тем элитным спецназом, шлифованным годами настоящей службы, которому не было равных во всей империи.

И посреди всего этого величия, мощи и отлаженного механизма власти — я. Всего лишь пятая в Академии среди выпуска светлых, чудом, неожиданно для всех, пришедшая к финишу на итоговых тестах в числе первой десятки. А все благодаря…

Искоса, с целой гаммой чувств — от ненависти до непонятной тоски, — я взглянула на источник всех моих текущих проблем и сумбура в душе и тут же, сгорая от внезапного стыда и раздражения, отвернулась, мысленно желая треснуть по этому белобрысому, самодовольному затылку чем-нибудь тяжелым — в идеале, одной из тех церемониальных булав, что держали в руках стоящие по сторонам гвардейцы.

Когда предыдущие адепты, закончив свою часть церемонии, удалились, низко склонившись в почтительном поклоне, а сам император, восседающий на своем высоком, инкрустированном троне, поднял на нас свой тяжелый, пронзительный взгляд, о нашем присутствии на весь зал громко, зычно, с придворной торжественностью возвестил распорядитель, и его голос, гулкий и безэмоциональный, раскатился под сводами:

— Пантера и Блад! Академия мистиков!