15

Я не слышала реакции присутствующих гостей, не различала отдельных возгласов или шепота. В ушах стоял оглушительный шум, похожий на гул морского прибоя, смешанный с бешеным стуком собственной крови в висках.

Этот внутренний гул полностью заглушал внешний мир, превращая богатое убранство зала, сияние люстр и пестроту нарядов в немое, размытое кино.

Но краем сознания я все же уловила, как царящий в зале гул тихих разговоров на миг — на один-единственный, звенящий миг — прервался, сменившись абсолютной, давящей тишиной. Казалось, сам воздух замер в ожидании, и все взгляды, как множество острых игл, впились в нас.

Мы, как единый механизм, предстали перед его императорским величеством, и наши тела, вымуштрованные годами, в идеальной синхронности опустили головы в низком, почтительном поклоне, как то и полагалось по строгому этикету нашей академии.

Движение было отлажено до автоматизма, но на сей раз оно ощущалось как нечто большее, чем просто ритуал.

А когда мы выпрямились и подняли взор ровно до уровня лица императора, не выше, я почувствовала, как сознание начинает медленно погружаться в особое, боевое состояние, в тот транс, когда внешнее отступает, уступая место полному сосредоточению.

Сейчас, здесь, перед лицом самой власти, нельзя было выказывать ровным счетом ничего — ни страха, ни волнения, ни вызова, ни даже простого любопытства. Ни единой эмоции.

Сейчас вообще нельзя было ничего ощущать, кроме физического пространства вокруг — расстояний до стен, до колонн, до каждого присутствующего, — и людей, каждый из которых в любую секунду мог превратиться из статиста в убийцу и нанести удар.

И так же, как и я, чувствовал это Блад. Я уловила его едва заметное, но для посвященных демонстративное движение — он двумя пальцами, с легким, почти небрежным щелчком, сжал рукав своего парадного мундира.

Для постороннего глаза это могло выглядеть как поправка одежды. Но для нас, для всех мистиков в зале, это был четкий, недвусмысленный сигнал. Жест, означавший у тёмных мистиков полную, абсолютную боевую готовность.

Пожалуй, единственный из их тайного языка жестов, который знали и безошибочно распознавали светлые мистики.

Естественно, тёмные никогда не использовали свой язык жестов без крайней надобности, рискуя раскрыть свои секреты, но сейчас, здесь, Блад намеренно его применил.

И этот жест не остался незамеченным — на него мгновенно отреагировали все телохранители императора. Их позы стали еще более собранными, взгляды, и без того острые, превратились в ледяные кинжалы, устремленные на тёмного.

Они были готовы в любую долю секунды броситься на защиту его величества. Об этом красноречиво говорил их внешний вид. Их рабочий, практичный чёрный гамбезон даже отдалённо не напоминал пышные парадные мундиры придворных, потому что на нём не было ни единой лишней, блестящей детали, за которую мог бы зацепиться взгляд противника или которая могла бы привлечь ненужное внимание в бою. Они были тенью, идеальными солдатами, лишенными всего индивидуального.

И в эту напряженную, звенящую тишину прозвучал голос императора. Мягкий, обволакивающий, как дорогой бархат, но с отчетливыми, холодными нотками насмешки.

— Порадуете собравшихся очередным замысловатым приёмом из своего обширного арсенала? — произнес он, и его слова повисли в воздухе, казалось, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно.

И тут случилось немыслимое. Нарушив все неписаные правила, все наставления профессоров, Блад ответил. Его голос прозвучал так же ровно и спокойно, в тон императору, без тени подобострастия, но и без вызова.

— Верно, ваше императорское величество, — сказал он, и эти простые слова ввергли меня в состояние глубочайшего шока.

Он должен был молчать! Молчать и слушать! Кого, какого черта, он пытается спровоцировать своим ответом? Меня, выставляя дурочкой? Или его, самого императора, играя с огнем?

Я даже не моргнула, сохраняя маску полного, отрешенного спокойствия, но внутри все застыло.

А правитель, в ответ на дерзость Блада, только чуть заметно, одними уголками губ, усмехнулся, и его пронзительный взгляд скользнул по нам пристальнее, будто он впервые действительно увидел перед собой не просто адептов, а нечто большее.

— Что ж, — протянул он, и в его голосе зазвучало неподдельное, живое любопытство. — С нетерпением жду зрелища.

Император сделал почти незаметный кивок, и ровно в ту же секунду мое сознание, мою концентрацию разрезало острое, жгучее ощущение неминуемой, уже летящей в нас угрозы.

Тело среагировало раньше, чем мысль успела оформиться. Щиток на моем предплечье, маленький, компактный, возник из ничего, приняв форму изогнутого диска, раньше, чем я успела о нем подумать.

Резкий, отработанный взмах руки — и я ощутила глухой удар, отражение первой, пробной атаки тёмного. Блад начал, как и договаривались, но с какой яростью!

Его взгляд был пристальным, острым, абсолютно сосредоточенным. В нем не было ни насмешки, ни игры — только чистый, холодный расчет. Он просчитывал каждое мое микродвижение, каждое колебание воздуха.

А я в ответ действовала на чистом, животном, интуитивном уровне, доверяясь тому внутреннему голосу, что шептал об опасности.

Я чувствовала каждое его движение, даже самое неуловимое, самое подготовительное — малейший поворот стопы, напряжение в плече, едва заметный вздох. Я точно, с абсолютной уверенностью знала, в какой именно миг его рука напрягается для настоящего, мощного удара.

Но вся проблема, вся трагедия моего положения была в том, что я, при всем своем даре, едва входила в десятку лучших своего выпуска, а Блад… Блад всегда был первым. Во всем. В скорости, в силе, в тактике, в хитрости. И это неравенство висело между нами незримой, но непреодолимой стеной.

Второй наносимый им удар, более хлесткий и точный, последовал чуть позже, с минимальной паузой, предназначенной для того, чтобы сбить ритм.

Но я, уже поймав кураж, уже ощутив поток энергии, так же, с абсолютной готовностью, отразила и его, чувствуя, как вибрация от столкновения материй отдается в костях.

И я уже знала, уже чувствовала, что это не конец, что он не просто атакует, а готовит целую, сложную серию атак, настоящую лавину, из которой нужно будет выйти живой.

Шаг. Короткий, скользящий, чтобы занять более выгодную позицию. Выпад. Резкий, направленный в нижний уровень. Удар. Настоящий, с силой, от которого мой щит взвыл и на мгновение погас, прежде чем восстановиться.

Скрежет металла о материю, пронзительный и резкий, разрезал звенящую тишину в зале.

И в этот миг во взгляде Блада, обычно таком нечитаемом, проступили первые настоящие, живые эмоции. Я увидела улыбку. Не ту привычную, колкую усмешку, с которой он смотрел на меня все эти дни. А именно улыбку. Широкую, почти мальчишескую, улыбку чистого, неподдельного азарта и удовольствия от боя.

И в следующее же мгновение, когда я по сценарию отскочила на шаг назад, в его руках, будто из самого воздуха, появились тонкие, смертоносные метательные клинки, и он, не задумываясь, не целясь, с той самой улыбкой на лице, использовал их.

Первый клинок, свистящий, как разъяренная оса, просвистел в сантиметрах от моего уха, и, судя по глухому, деревянному стуку, намеренно воткнулся в косяк богатой парадной двери где-то позади.

Второй, летящий по более сложной траектории, мне все же удалось перехватить на лету, сделав резкий, не предусмотренный этикетом разворот всем телом.

Пышные, многослойные юбки моего платья взметнулись от движения едва ли не до самых колен, обнажая практичные брюки и сапоги под ними, что в этой обстановке было дико, неприлично.

Но я видела, что императору и его супруге, сидящей рядом с невозмутимым лицом, вероятно, сейчас было не до светских условностей. Все в зале, от последнего пажа до самого могущественного вельможи, напряженно ожидали, чем же закончится это безумное, опасное представление.

Следующее оружие, появившееся в руках тёмного, было уже серьезнее — короткий, удобный для ближнего боя, обоюдоострый меч, отливающий в свете люстр зловещим синеватым блеском.

Я тут же, почти инстинктивно, пустила по рукам, по предплечьям, волну собственной энергии и воссоздала легкий, но прочный, широкий щит, позволяющий прикрыть основную, самую уязвимую часть моего тела от этих стремительных, колющих атак.

И вот именно с этого момента, с появлением настоящего клинка, и начался тот самый, настоящий бой, ради которого мы все здесь и собрались.

Блад, как настоящий хищник, почуявший слабину, начал наседать, наступать, не давая передышки. Удар за ударом, точный, мощный, неумолимый, он оттеснял меня, шаг за шагом, назад, по направлению к возвышению, на котором восседала императорская чета.

Я чувствовала, как за спиной у меня, в рядах императорских щитовиков, нарастает волна напряжения, как их пальцы сжимаются на рукоятках оружия, как их спины выпрямляются, готовые к броску.

И это несмотря на то, что все, абсолютно все в этом зале понимали — никто, даже самый отчаянный безумец, не осмелится сегодня поднять руку на императора. Подобная попытка была бы чистым, мгновенным самоубийством.

Но инстинкты, дрессированные годами, были сильнее логики, и присутствие бьющегося в шаге от трона тёмного мистика заставляло их нервничать.