20

Солгу, если скажу, что не желала этого поцелуя всей душой. Солгу, если скажу, что не думала о нем постоянно. Его губы, его прикосновения, его взгляд — всё это преследовало меня, не давало покоя.

Горячая волна вновь обожгла тело. Но на этот раз я не стала сопротивляться, не пыталась подавить эти ощущения. Позволила ей закольцеваться не в груди, как раньше, а гораздо ниже — внизу живота, где разливалось томительное, тянущее, почти болезненное желание. Оно пульсировало там, накатывало волнами, заставляя тело выгибаться навстречу его прикосновениям.

Сильные, уверенные пальцы скользили по моим бокам — медленно, исследующе, обжигая кожу даже через тонкую ткань платья. Гладили, изучали каждый изгиб. Я чувствовала, как он запоминает моё тело, будто хотел навсегда отпечатать в памяти эти ощущения.

А после его руки нашли путь к краю платья. Подцепили тяжёлую ткань и принялись её задирать — неспешно, давая мне время остановить его.

Но я не хотела. Совсем не хотела останавливать.

Вес его тела, его дурманящий запах — смесь чего-то древесного, мускусного и чисто мужского — всё это было таким нужным, таким жизненно необходимым, что разум улетучился. Испарился, оставив только инстинкты и желание.

Я отдалась его напору, его уверенной страсти и поразительной нежности. Краем сознания, той малой частью, что ещё оставалась способной мыслить, понимала — это действительно то, чего я хочу. То, чего мы оба хотим с равной силой.

Завтра наши пути разойдутся навсегда. Безвозвратно. Нас разведут по разным концам империи, может быть, даже за её пределы. Но я хотя бы сейчас, в эту единственную ночь, познаю эти ощущения близости.

Узнаю, что значит быть с мужчиной. Да, пусть и с тёмным. Пусть и с врагом по определению. Пусть и с таким опасным, непредсказуемым, смертельным для моих собратьев.

– Пантерёныш, – продолжает шептать блондин, не переставая покрывать мою кожу дурманящими, обжигающими поцелуями.

Его губы путешествуют по шее, оставляя влажные следы. Спускаются к ключицам, задерживаются в ямке между ними. Поднимаются к уху, прикусывают мочку. Каждое прикосновение — вспышка удовольствия.

– Моя сладкая кошечка…

Этот голос дурманит сильнее любого зелья. Низкий, хриплый от желания, вибрирующий. Он проникает под кожу, в кровь, в самую суть.

А последней каплей, которая окончательно сломила остатки сопротивления, становится неожиданное прикосновение сильных, горячих пальцев к тому месту, которое я и сама никогда не рисковала трогать. К самому сокровенному.

Среди парней в академии ходил устойчивый слух, передаваемый шёпотом. Говорили, что если трогать там девушек, то они совершенно теряют голову от удовольствия. Теряют контроль и позволяют делать с собой почти всё.

Я всегда считала это преувеличением, мужской выдумкой. Просто боялась экспериментировать с собственным телом. А сейчас… Сейчас я понимаю, что слухи были правдой.

Мой судорожный, прерывистый всхлип разорвал тишину комнаты. Громкий, непристойный звук, который я не смогла сдержать. Тело выгнулось дугой, само, помимо воли, подаваясь навстречу его руке.

– Ш-ш-ш, моя сладкая, – успокаивающе шепчет он, не убирая руки.

Пальцы продолжают своё волшебство, движутся уверенно, будто он точно знает, что делает. И, судя по ощущениям, действительно знает.

Он подтянулся выше и вновь глубоко поцеловал меня. Язык проник в мой рот, исследуя, завоёвывая. От этого поцелуя я окончательно потерялась в пространстве, во времени, в самой себе.

Цеплялась за него обеими руками — за широкие плечи, за крепкую спину — как за якорь в бушующем море ощущений. Просила чего-то непонятного, невнятными обрывками слов. Умоляла то ли продолжать, то ли остановиться — сама не знала чего.

И в какой-то момент, когда напряжение стало почти невыносимым, тёмный судорожно, рвано выдохнул. Я почувствовала, как всё его тело напряглось.

И одним резким, решительным движением он прорвал последнюю преграду между нами.

Меня пронзила острая, режущая боль. Немой крик застрял в горле, вырвался только тихим стоном. Слёзы выступили на глазах от неожиданности.

Но почти сразу же боль начала отступать, таять, растворяться под натиском других, более приятных чувств.

Последовали сотни успокаивающих, нежных поцелуев. Он целовал моё лицо — веки, щёки, губы, лоб. Шептал что-то успокаивающее, ласковое.

Дал мне время привыкнуть. И только когда моё тело расслабилось, перестав сопротивляться, начал двигаться.

Медленно. Осторожно. Давая мне возможность почувствовать каждое движение. Жадные, но при этом нежные движения. Ритм постепенно нарастал.

Наши пальцы сплелись — его большая рука накрыла мою, переплела пальцы в крепком замке. Этот простой жест показался мне более интимным, чем всё остальное.

И вдруг — тихое, едва слышное:

– Люблю тебя.

Три слова, прошептанные хрипло, надломленно. Но они изменили всё. Я не ответила — не смогла, горло сдавило спазмом. Но сжала его руку сильнее, надеясь, что он поймёт и без слов.

Время потеряло смысл. Не знаю, сколько это продолжалось — минуты? Часы? Мир сузился до его тела, его прикосновений, его дыхания у моего уха. Больше ничего не существовало. Только мы двое.

Когда всё закончилось, когда волна удовольствия схлынула, оставив приятную усталость, мы лежали, переплетённые друг с другом. Его рука обнимала меня, притягивала к широкой груди. Другая рука лениво гладила мои растрёпанные волосы.

Засыпать в его объятиях было так хорошо, так безопасно, так правильно. Чувствовать ритмичное биение его сердца под щекой. Ощущать его губы, время от времени касающиеся моего лба. Так естественно — будто я всю жизнь искала именно это место, именно эти руки.

Я слушала, как постепенно выравнивается его дыхание. Как оно становится глубже. Как тело расслабляется, погружаясь в сон. Пальцы, что гладили мои волосы, замерли.

Он уснул. Быстро, почти мгновенно, как умеют засыпать только бойцы — те, кто привык отдыхать при любой возможности.

А я лежала без сна ещё долго. Очень долго. Смотрела в темноту, слушала его ровное дыхание. Пыталась запомнить каждую деталь — запах его кожи, тепло его тела, ощущение его руки на моей талии.

Потому что знала: больше этого не повторится. Никогда.

Трудно было выбираться из его объятий, когда я наконец решилась уйти. Невероятно трудно. Всё тело сопротивлялось, не хотело покидать это тёплое, безопасное убежище.

Но я заставила себя. Осторожно, медленно высвободилась из его рук. Он пошевелился во сне, пробормотал что-то невнятное, но не проснулся. Перевернулся на другой бок.

Саднящая боль между ног напоминала о произошедшем. Острая, неприятная, но при этом странно приятная боль. Доказательство того, что это было по-настоящему.

Долгие минуты поисков одежды в темноте. Я на ощупь находила разбросанные по комнате вещи. Здесь моё платье, там его мундир, где-то в углу мои туфли.

Одевалась торопливо, нервно, боясь разбудить его. Путались пуговицы, не застёгивались крючки. Руки дрожали.

Нашла свою полумаску — она валялась у изножья кровати. Надела её, поправила. Посмотрела на спящего Блада в последний раз. В тусклом свете луны, пробивающемся сквозь занавески, я видела его профиль. Такой красивый, резко очерченный, расслабленный во сне.

Я ушла тихо. Как только он уснул достаточно глубоко, чтобы не услышать скрип двери. Прокралась по тёмному коридору общежития на цыпочках, стараяся не разбудить других адептов. Каждый звук казался оглушительным в ночной тишине.

Добралась до своей комнаты. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Сползла на пол, обхватив колени руками.

Сидела так долго, пытаясь осмыслить произошедшее.

Я была абсолютно уверена, что увидимся мы теперь только на распределении. На официальной церемонии, в присутствии всех профессоров, ректора, заказчиков. Среди десятков других адептов.

И там нужно будет сделать вид, что между нами ничего не было. Что мы просто коллеги, партнёры по одной демонстрации. Не более того.

И лучше бы, разумнее было бы нам обоим постараться забыть об этой ночи. Похоронить воспоминания глубоко. Относиться к ней как к прекрасному, но очень далёкому, нереальному воспоминанию. Как ко сну, который со временем потускнел.