21

– Пантер, говорят, тебя уже купили.

Слова прозвучали негромко, но я услышала их так отчётливо, словно их прокричали прямо в ухо. Я судорожно, резко выдыхаю, чувствуя, как воздух застревает в горле.

Медленно поворачиваю голову и смотрю на Гвайша — высокого парня с русыми волосами и умными серыми глазами. Он единственный щитовик среди нашего выпуска, у кого есть реальные связи в академии.

Его дядя работает в административном крыле, имеет доступ к документам, слышит разговоры профессоров. И обычно информация от Гвайша оказывается достоверной.

– Кто? – выдавливаю из себя, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Но внутри всё сжалось в узел от тревоги.

Парень небрежно пожал широкими плечами, словно речь шла о чём-то совершенно незначительном. Откусил большой кусок от своего бутерброда — толстого, с несколькими слоями мяса и сыра.

Методично прожевал, не торопясь. Проглотил. Запил глотком воды из кружки. И только потом соизволил добавить, бросив небрежно:

– Не знаю конкретно. Дядя не сказал имени, да и вряд ли ему известно. – Он снова откусил. – Хотя Квиластр сказал нечто такое, что меня очень сильно напрягает.

– Что именно? – спрашиваю максимально ровным тоном, на который только способна.

Каждое слово даётся с усилием. Сердце в груди колотится о рёбра, готово выпрыгнуть. Пульс гулко отдаётся в висках. Но я сохраняю невозмутимый вид.

Стараюсь не выдать ни единой эмоцией своё внутреннее состояние. Безразличная маска, которую мы учились надевать годами.

– Сказал, что метка не позволяет им отказать покупателю, – Гвайш наконец-то посмотрел на меня серьёзно, отложив бутерброд. – Какая-то особая метка. Знак высокого ранга или что-то в этом роде.

Метка? Какая ещё, к чёрту, метка? У покупателя есть какой-то особый отличительный знак, символ власти, который не позволяет администрации ему отказать? Даже если они хотели бы? Что это может значить?

Я машинально почесала шею — там всё ещё зудела та странная припухлость, которую я обнаружила утром. И скептично взглянула на щитовика. Может быть, это всё сплетни? Слухи, раздутые на пустом месте?

Решила больше не слушать этих домыслов. Не накручивать себя. Если даже меня действительно купили до официальной церемонии — что само по себе необычно, но не беспрецедентно — это вовсе не значило, что я могу позволить себе расслабиться.

Пока я нахожусь здесь, я должна вести себя так, как подобает адепту.

Но надо честно признать — мне невероятно страшно при одной только мысли о том, что я могу оказаться приставленной к защите какого-нибудь отъявленного ублюдка. Жестокого торговца людьми. Или коррумпированного чиновника.

Или извращённого аристократа, для которого охрана станет просто ещё одной игрушкой. Мы слышали истории. Ужасные истории о том, что происходит с некоторыми щитовиками после распределения.

Вздохнула глубоко, пытаясь успокоить нервы, и опустила взгляд в свою тарелку. Каша, которую я пыталась есть последние полчаса, давно остыла и превратилась в неаппетитную серую массу.

Развязка настанет уже меньше, чем через четверть часа. Пятнадцать минут — и моя судьба, как и судьба всего нашего выпуска, станет известна.

Объявят имена. Назовут заказчиков. Кого-то ждёт служба в императорском дворце — высшая честь. Кого-то отправят к военачальникам. Кого-то — к богатым купцам. А кого-то... ждёт нечто гораздо худшее.

Не знаю, о чём именно думала всё это утро. Мысли метались хаотично. В основном, если быть честной, о пронзительных голубых глазах, которые не давали уснуть.

Когда я лежала одна в своей постели, в темноте, я всё видела эти глаза. Всё чувствовала его прикосновения, словно он всё ещё был рядом.

А ещё постоянно, навязчиво вспоминала события прошедшей ночи. И каждый раз, когда в памяти всплывали те моменты, я вся покрывалась мурашками.

Вспоминала эти невероятные, неописуемые ощущения. Ту безграничную нежность, смешанную со страстью. То, как осторожно и одновременно властно прикасался ко мне тёмный.

К счастью — или, может быть, к величайшему сожалению, — я прекрасно понимаю правду. Наивно было бы полагать, будто у нас с ним могло бы быть хоть какое-то будущее.

Даже думать в этом направлении — чистый самообман. Светлая и тёмный? Щитовик и убийца? Это невозможно по определению.

Академия, империя, сама структура нашего общества построены так, чтобы держать нас порознь.

Однако мечты... мечты — совсем другое дело. Они никогда не покинут ни сердца, ни умы мистиков. Мы можем мечтать о невозможном. И никто не может отнять у нас эту последнюю свободу.

Я резко очнулась от своих раздумий и осмотрелась. Столовая постепенно пустела. Народ уже собирался, двигался к выходу. Разговоры стихали, сменяясь напряжённым молчанием. На лицах читалась тревога, ожидание, страх.

Поднялась из-за стола, чувствуя, как затекли ноги. Взяла поднос с так и не доеденной едой. Поставила его на движущуюся ленту утилизатора. Механизм тихо загудел.

После чего спокойно, стараясь не выделяться, втиснулась в медленно движущуюся колонну адептов.

Зал Славы — торжественное, помпезное название для места, которое сейчас казалось скорее судилищем — уже ожидал нас.

Массивные двойные двери были распахнуты настежь, словно пасть огромного зверя, готового поглотить очередную порцию жертв.

Высокие потолки, расписанные фресками. Ряды портретов бывших ректоров на стенах. Большой стол на возвышении для преподавательского состава.

Мест в зале хватило далеко не всем. Выпуск в этом году был большой — около сотни человек. Поэтому многие стояли вдоль стен, у колонн.

Стояли и нервничали, переминаясь с ноги на ногу. Кто-то шептался с соседом. Кто-то молчал, уставившись в одну точку.

Как и я — стояла у дальней стены, прислонившись к холодному камню, и пыталась дышать ровно.

Вслед за нами, выждав несколько минут, в зал торжественно вошли профессора. Все в парадных мантиях, с серьёзными, непроницаемыми лицами.

За ними, замыкая процессию, шёл ректор — высокий, седой мужчина с суровым выражением лица. В руках у него была толстая папка с документами.

Блад не явился. Его не было ни среди нас, адептов, ни на возвышении с профессорами.

И я, вспоминая, как он таинственно пропал на короткое время на императорском балу, внезапно поняла с абсолютной ясностью — он заранее знал своего покупателя.

Первого адепта академии — лучшего из лучших — с вероятностью в девяносто девять процентов выкупит непосредственно империя. Императорская семья или кто-то из высших чинов. Это негласное, но всем известное правило.

А если мне такое заманчивое предложение на балу так и не поступило, значит, я их просто не заинтересовала. Недостаточно хороша. Недостаточно перспективна. Пятое место — хороший результат, но не выдающийся. Что ж... ничего удивительного.

Я и раньше догадывалась, чем всё это закончится. Реалистично оценивала свои шансы. Сейчас просто совершенно ни к чему расстраиваться. Нужно принять реальность.

И потянулись долгие, медленные минуты церемонии. Ректор зачитывал имена монотонным, официальным голосом.

Называл списки выпускников. Делал паузу для сверки достижений. Называл имя заказчика. Произносил краткое напутствие. Адепт выходил вперёд, кланялся и получал запечатанный конверт с деталями назначения.

Раз за разом повторялась одна и та же процедура. Так продолжалось бесконечно долго, пока не были названы несколько десятков имён. Зал постепенно редел.

Моего имени всё не называли. С каждой минутой я всё сильнее напрягалась. Список подходил к концу. Осталось пять человек. Четыре. Три. Два.

Последний адепт получил своё назначение и с поклоном покинул зал.

Я недоумённо, с нарастающей паникой смотрела на профессора, который занимался распределением. Краем глаза отмечала, как последние адепты медленно выходят из зала.

А профессор тем временем методично сворачивает свои бумаги, складывает их в папку.

– А я? – наконец не выдерживаю и спрашиваю, не скрывая растерянности. – Где моё имя?

Голос звучит громче, чем я рассчитывала. Несколько задержавшихся адептов оборачиваются.

Профессор поднимает на меня взгляд — равнодушный, отстранённый. Просто пожимает плечами.

– Если вас нет в списке, Пантера, значит вопрос вашего назначения ещё окончательно не решён, – говорит он монотонно. – Бывает. Редко, но бывает.

– Как это понимать? – спрашиваю резче, чем следовало бы.

Но меня начинает по-настоящему пугать эта ситуация. Все получили назначение. Все, кроме меня.

– Как хотите, так и понимайте, – профессор пожимает плечами второй раз. – Вы всё ещё формально являетесь адепткой академии. Находитесь на полном обеспечении. Покидать территорию без специального разрешения категорически запрещено. – Он закрыл папку с щелчком. – Ждите дальнейших указаний.

И он подхватил все свои бумаги и направился к выходу. Даже не оглянулся.

Я не понимала, что происходит. Совершенно не понимала. Это какая-то ошибка? Забыли внести меня в список? Или... или что-то другое?

Чеканя каждый шаг, я отправилась к ректору. Он всё ещё находился в зале, сидел в окружении старших профессоров за массивным столом и что-то оживлённо обсуждал.

– Простите за вторжение, – произнесла я нарочито вежливо, но твёрдо.

Нагло прервала их беседу, перетягивая всё внимание на себя. Все головы синхронно повернулись в мою сторону.

– Моего имени не было в списке распределений, – продолжила я, глядя прямо на ректора. – Могу я узнать причину такой... необычной ситуации?

Ректор медленно откинулся на спинку массивного кресла. Посмотрел на меня сверху вниз. В его взгляде читалось превосходство, власть. Но всё же он соизволил ответить. Выдержал долгую, тягостную паузу.

– Пантера, – произнёс он наконец медленно. – За вас уже заплатили. Полную сумму, причём щедрую. Формально, с юридической точки зрения, вы уже не являетесь адептом академии.

Но также вы пока не являетесь щитовиком, состоящим на окладе у работодателя. Вы находитесь в... промежуточном статусе. Сейчас решается вопрос деталей вашего содержания, условий службы, места дислокации.

– Что это значит? – я откровенно не понимала. – Какого ещё содержания? Почему промежуточный статус? Это же стандартная процедура — выпуск, распределение, отъезд к заказчику!

Мужчина тяжело вздохнул. Закусил нижнюю губу — характерный жест. В этом движении я безошибочно считала явное нежелание говорить всю правду. Он скрывал что-то важное.

Однако я была готова добиться правды. Стояла, не двигаясь, сверля его взглядом. Он прекрасно видел мою решимость.

– Вся сложность ситуации заключается в том, – начал он медленно, с неохотой, – что вас выкупают не совсем как щитовика, Пантера. Не в качестве телохранителя. Не для защиты жизни заказчика. Это... нестандартный случай.

– А в каком качестве тогда? – я удивлённо, с нарастающим ужасом усмехнулась, хотя смешного в ситуации не было. – Как слугу? Компаньонку?

Снова зачесалась проклятая шея, и я не отказала себе в удовольствии её потереть. Тёрла долго, сильно, пытаясь успокоить этот раздражающий зуд.

– Скорее... как женщину, – выдал он наконец.

Голос был тихим, но слова прозвучали оглушительно громко в наступившей тишине. Усмешка мгновенно исчезла с моих губ. Я смотрела прямо в лицо ректора и не верила собственным ушам. Может, я ослышалась?

– Что? – переспросила я хрипло, чувствуя, как пересыхает во рту. – Повторите, пожалуйста.

Мужчина не отвёл взгляда. Смотрел на меня прямо, и в его глазах была хорошо различима жалость. Искренняя, глубокая жалость, которая только отравляла ситуацию.

– Ввиду некоторых... особых причин, – продолжил он тщательно, подбирая каждое слово, – мы не могли, не имели юридического права отказать в таком специфическом выкупе.

Запрос поступил сегодня ранним утром, около шести часов. Видимо, покупатель встретил вас вчера на императорском балу и... принял решение.

Внутри всё оборвалось. Провалилось в пустоту. Я даже в кошмарных снах не могла вообразить, что щитовика — обученного бойца, мистика — можно выкупить не как профессионального телохранителя, а как... как обычный кусок мяса. Как вещь.

Ректор ничего больше не добавил. Поднялся из кресла, обошёл стол. Прошёл мимо меня, на ходу слегка, почти по-отечески хлопнул по плечу — жест, который должен был выражать сочувствие, но только вызвал отвращение. И удалился. По пути кивком головы распустил присутствующий совет профессоров.

А я стояла на том же месте, оглушённая этой чудовищной новостью. Ноги не слушались. В моей картине реальности категорически не укладывалось, что такое вообще возможно. Что это законно. Что академия может продать человека, как... как рабыню.

Получается, вся учёба столько долгих, мучительных лет была зря? Совершенно напрасна? Для чего тогда всё это? Бесконечные тренировки до изнеможения. Испытания, где гибли люди. Боль, кровь, страдания. Почему так... жестоко?

«Брось, Панта, – мысленно одёрнула себя. – Ты давно должна была привыкнуть к жестокости. Это основная часть твоей жизни с пятилетнего возраста».

Я вернулась в свою комнату, двигаясь механически. Просто сидела там потом долго, глядя бессмысленным взглядом в окно. Наблюдала, как по небу плывут облака. Как во дворе академии снуют фигурки — жизнь идёт дальше.

Я знала, что прямо сейчас на одном из полигонов проходит что-то вроде торжественного прощания с выпускниками. Традиционная церемония. Но идти туда не видела смысла.

Профессора будут толкать напыщенные речи о высоком долге светлых мистиков. О непростой, но благородной профессии тёмных. О чести служить империи. Всё та же пропаганда.

А я больше не щитовик. Я теперь просто женщина! Товар. Чья-то собственность.

Слёз не было. Казалось, они высыхали ещё на подступе к глазам. Я не понимала до конца, как вообще оказалась заложницей этой кошмарной ситуации.

Может, попробовать бежать? Сразу, как только прибуду к покупателю?

Горько усмехнулась этой наивной мысли. Блад определённо будет среди тех охотников, кого пустят по моему следу. Лучших тёмных мистиков.

И он найдёт меня. Обязательно найдёт, потому что он лучший. Выследит. И убьёт без колебаний. Непременно убьёт, потому что таков будет приказ. А приказ из императорского дворца — если покупатель действительно оттуда — это не тот приказ, который можно игнорировать.

Снова предательски зачесалась шея. Пальцы машинально нащупали ту странную припухлость. Провела по ней осторожно. Она была размером примерно с монету, слегка выпуклая, тёплая на ощупь. Неужели какие-то ночные насекомые покусали, пока я спала у Блада? Или это аллергия?

В комнату без стука вошёл тот же профессор, что вёл распределение. Посмотрел на меня совершенно пустым взглядом, будто смотрел на предмет мебели. И уведомил сухим, официальным тоном:

– Пантера, через полчаса — ровно в тринадцать ноль-ноль — вы должны быть полностью собраны со всеми личными вещами и ожидать на портальной площадке номер три. Вопрос по вам окончательно решён. Вы немедленно отправляетесь к покупателю. Опоздание недопустимо.

Развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Даже дверь не закрыл.

Я механически кивнула в пустоту. А после ухода профессора принялась собираться, двигаясь как автомат. Достала из-под кровати потёртый дорожный рюкзак.

Разложила на постели все имеющиеся комплекты одежды — их было немного. Три комплекта повседневной формы. Два комплекта тренировочной. Нижнее бельё. Парадное платье, в котором была на балу, — аккуратно сложенное. Несколько книг. Скромные туалетные принадлежности. Это было всё моё имущество.

Методично сложила всё в рюкзак. Осмотрелась по комнате в последний раз. Узкая кровать. Простой деревянный стол и стул. Маленький шкаф. Окно с видом на тренировочный плац.

И мысленно попрощалась с этим местом, которое было для меня одновременно и домом, и тюрьмой.

Путь до портальной комнаты я растягивала, как только могла. Намеренно шла медленно. Тащилась, еле переставляя ноги, будто солканайская черепаха — та самая легендарная гигантская черепаха из южных пустынь, что за целый день преодолевает едва ли двести неторопливых шагов. Но тем не менее чётко отсчитывала отведённые мне тридцать минут.

Вошла в портальную комнату минута в минуту. Профессор уже ждал меня там, стоял у портального артефакта с привычным безразличным выражением лица.

Но я замерла на пороге, не в силах сделать ещё хоть один шаг. Потому что Блад стоял у противоположной стены, облокотившись на неё небрежно, и смотрел на меня внимательным, изучающим взглядом.

И там, в глубине этих пронзительных голубых глаз, снова не было и тени привычной насмешки.

– Зачем ты здесь? – спрашиваю, едва ли сама расслышав собственный голос. Он прозвучал хрипло, надтреснуто. В горле саднил болезненный ком.

Блад ответил не сразу. Выдержал долгую паузу. Медленно, с показной ленивой грацией отлепился от стены, выпрямился во весь рост. Но не подошёл.

– Не хочешь меня видеть? – спросил он тихо, и в голосе слышалась боль, которую он пытался скрыть.

Его лицо, как и прежде, скрывала тёмная полумаска. Но я прекрасно помнила наизусть, каковы на вид и на вкус его губы. Каждую линию.

Вспомнив его поцелуи — жадные, нежные, требовательные — я почувствовала, как внизу живота мгновенно осела какая-то едкая, тянущая тяжесть.

Зажмурилась на мгновение, пытаясь совладать с чувствами. Но страх и тревога уже прочно осели в груди и начали раскачиваться, как маятник, медленно выводя меня из равновесия.

– Не хочу! – ответила я намеренно грубо, резко. Дёрнув подбородком, я перевела взгляд на удивлённого профессора. До него оставалось буквально пятнадцать шагов.

Пятнадцать проклятых шагов, чтобы окончательно, бесповоротно разорвать эту мучительную связь с тёмным. Раз и навсегда! Похоронить эти чувства, эту безумную ночь.

И я делаю первый шаг. Отсчитываю его ударом собственного сердца. Второй шаг. Третий. Четвёртый. Блад не окликает меня, не произносит ни слова. И даже не пытается остановить. Просто стоит и смотрит.

Я чувствую его взгляд на себе — тяжёлый, пронзающий. И понимаю с ужасающей ясностью, что после сегодняшнего дня я никогда, ни при каких обстоятельствах больше не увижу его.

Никогда!

Это слово гулким эхом отзывается в голове. Никогда не увижу эти голубые глаза. Никогда не услышу, как он называет меня «Пантерёнышем». Никогда не почувствую его прикосновений.

Так стоит ли так мучить себя? Стоит ли уходить вот так — молча, не простившись?

На двенадцатом шаге я внезапно останавливаюсь и глубоко, судорожно выдыхаю. Воздух вырывается из лёгких со свистом. Тяжёлый рюкзак соскальзывает с плеча и падает на пол с глухим стуком.

А я, чувствуя сосущую, болезненную пустоту в груди, медленно разворачиваюсь.

Иду обратно. Решительно подхожу к убийце — потому что он именно убийца светлых, это факт — с нарочито равнодушным лицом.

Хватаю его за ворот парадного мундира обеими руками, сминаю дорогую ткань. Резким движением стаскиваю сначала с него, потом с себя эти проклятые полумаски. Притягиваю его к себе с силой отчаяния. И целую.

Целую его в последний раз, отчаянно, жадно, вкладывая в этот поцелуй всю боль, всю любовь, всё отчаяние.

Чувствую, как по щекам катятся горячие, обжигающие слёзы — они текут ручьями. Чувствую, как солёная влага попадает в рот, смешивается с поцелуем. Чувствую, как мне отвечают тёплые губы — сначала удивлённо, потом всё более требовательно, жадно.

Где-то на заднем плане, словно издалека, доносится изумлённое восклицание профессора. Но мне абсолютно плевать! Пусть смотрит, пусть докладывает ректору. Какая разница теперь?

Я целую того, кого всем своим сердцем, всей своей искалеченной душой желаю видеть рядом. В последний раз. В самый последний раз в жизни.