Глава седьмая. ГребеШОК!

Девушки не верят в сказки до тех пор, пока вместо сказочного принца не повстречают сказочного козла!

Змий сидел так, словно царь с визитом нагрянул. Он нанизывал золотые перстни на пальцы, тонко намекая, что в роскоши тонет уже давно. А желающих спасти его много. Но он как назло на помощь никого не зовет.

— Не знаю, как к ней подойти, — покачал Змий буйной головушкой, словно успокаивая свои буйные фантазии. — Как подступиться!

— Мы нападем ночью! Когда она не будет подозревать! Напьемся и…. — предложила я, с трудом отрывая взгляд от его намокшей рубахи. — Подползем! Устроим, так сказать, акт пьяной любовной диверсии! Змий ты или кто? Ползаешь, или где?

— Нет, не то, — отмахнулся Змий. Глаза его резко раскрылись, словно его осенила идея. А потом коварно сузились, словно ничем хорошим это не закончится.

— Хозяйка из нее — жуть! Вещи постоянно разбросаны, — начала я операцию по собственному спасению. Тут же вспомнился творческий беспорядок. Особенно, спинки кресел и стульев с братской могилой вещей.

Хозяйка из меня так и не вышла. Уже десятый экзорцист пытался изгнать ее, но так и не вышла помыть посуду!

— Я и сам люблю вещи разбрасывать девичьи, — мечтательно улыбнулся Змий. — Ты лучше скажи мне, как же она красоту мою не оценила?

— Видит она плохо. Мутное пятно ты для нее! Мутное говорящее пятно, — соврала я, бесцельно катая яблоко.

— Значит, придется полагаться на чувства, — заметил Змий с улыбкой. — Любовь нужно чувствовать. Желательно в себе.

— И жених у нее есть! Да! — продолжала вдохновенно врать я. — Один парень на нее уже глаз положил!

— Видимо, глаз ему совсем не нужен, — со вздохом заметил Змий, голосом, не терпящим конкурентов.

Я вспоминала людей, положивших на меня всякие разные органы. На всякий случай. Если нужно будет предоставить список Змию.

— А еще блинчики есть? — спросил Змий.

— Сейчас приготовлю! — ответила я, видя, как заклинание посылает меня к печке. В тесте плавала дохлая мышь. — Вот, держи, молодец — полоскун, по девкам потаскун! С пылу с жару!

— А с чем? — спросил Змий.

— С мышиной говядиной! — ответила я, видя, что невоздержанный Змий решил воздержаться.

Я украдкой смотрела на Змия, чувствуя, что это сгусток пламени в красивой оболочке. И в любой момент оно вырвется наружу. Или страстью. Или смертью.

Ой! Я помотала головой, понимая, что не о том думаю!

— А еще она волосы красит! И ногти наращивает! И брови у нее — татуировка! — зловеще перечисляла я то, что шокирует доверчивых мужчин.

Когда мужики узнают об этом, то впадают в животный ужас. Стоит нарастить ногти, как мужчины почему-то становятся уверенными в том, что живут с киборгом. И он вот-вот начнет восстание машин.

— Ерунда, — зевнул Змий, обнажив острые зубы и коварный раздвоенный язык.

— А еще она ревнива, постоянно выносит мозг, устраивает истерики! — перечисляла я, катая свое крутое надкушенное яблоко. — И шантажирует тем самым! Да-да! Тем самым! Мусор с утра не вынес, все, на неделю придется на узелок завязать! Зачем она тебе такая нужна?

— Ты права, — внезапно задумался Змий, не отрывая от меня взгляда. — Я тут подумал. А ведь девок вон сколько ходит! Выбирай любую!

— Да! — горячо поддержала я, подпихивая к нему недоеденный «беременный блин». — Ешь, касатик! И локти пусть кусает, что красавца такого не оценила!

— Не оценила меня, значит, пусть одна остается! Стану я на нее силы тратить? — продолжал Змий, все еще глядя на меня змеиным взглядом.

— Да! — радостно закивала я, не веря в свое счастье. — Тут к ней со всей любовью! Да где же она второго такого найдет? А нигде!

— А еще и дерзит. Да кому она такая сдалась? — развивал тему Змий.

— Да! — кивала я, мол, все правильно. — Вот пусть и плачет себе в подушку! Слезки горькие проливает, что счастье свое упустила!

Мужчины, которые уходили из моей жизни, представляют, что я стою такая над обрывом и обнимаю дрожащую осинку. Вся в слезах и губной помаде. Волосы назад. И собираюсь утопиться под зловещие раскаты грома.

А до этого я с рыданиями сидела в меловом круге среди свечек. В моих руках шампунь. И я, захлебываясь слезами, читала его состав, чтобы вызвать дьявола и продать душу за то, чтобы вернуть мужика!

А еще часом раньше я валялась пьяная в кровати, грустно напевая что-то жалобное о любви. Да так, что соседи звонили в отлов диких животных, уверяя, что какая-то сволочь завела койота!

— Да она этого не переживет! Если бы она знала, что потеряла! Так ей и надо! Поделом ей! — сочиняла на ходу я. — Вот видишь, касатик, все решилось! Заходи почаще!

Я деликатно выпроваживала Змия, готовя ручку, чтобы махать ему вслед.

— Ну, благодарствую, — заметил Змий, крепко меня обнимая. — Не думал, что утешусь. А ты утешила! Плевать я хотел на эту красну девицу! Лучше другую поищу! Вон сколько девок по свету ходит, да любовь свою ждет!

— Все верно, касатик! — поддерживала я Змия, руками и ногами.

Он ударился об землю и в огонь обернулся. Он исчез промеж деревьев.

— Всего хорошего! — махала рукой я, вздыхая полной грудью. Наконец-то отвадила! Оказывается, все так просто!

— Что? Неприятностей больше не будет? — поинтересовались неприятности. — Уууу! Как просторненько! И тесниться не надо!

Где-то хрипло прокричал петух, намекая, что урок окончен!

Я ловко спрыгнула на своей костяной ноге из избы, очутившись на поляне почтенных банщиц и блинщиц. Ягини стояли, поглядывая друг на друга. По глазам было видно, что пробел в мужской анатомии был восполнен.

— Ну как, касатушки мои? — проскрипел голос Ягини. — Понравилось?

— Оч-ч-чень! — заикнулись девушки. Только галерка обсуждала, как лучше тереть. По часовой или против часовой!

— Ну что ж, на следующем уроке будем все детальненько разбирати! А пока, касатушки мои, урок окончен! — послышался голос Ягини.

Передо мной появилось наливное яблочко, светящееся чем-то золотым изнутри.

— Кусайте, — махнула рукой Ягиня, подымаясь в свою избушку. Лес снова стал жутким и мрачным. Золотое яблоко в моей руке горело мягким, уютным светом, словно домашний ночник.

Я откусила от яблока, передавая его дальше. Оно было сладким настолько, что вязло на зубах.

— Это — моя рубаха! — дрались русалки. — Я тебе венок сломаю! Отдай!

На пеньке лежала стопка одежды, а я вытащила свою. Порванную. Нахлобучив венок на голову, я пятерней продрала спутанные волосы.

Мы направлялись к нашей луже, как вдруг на перекрестке туманных тропинок я увидела гребень. Он сверкал самоцветами и притягивал взгляд золотым свечением.

— О! Не может быть! — окружили меня девицы, рассматривая гребень. — Раз тебе выпал, значит, тебе его подарили!

— Мне? — удивилась я, видя самоцветы. Нет, конечно, расческа мне не помешала бы… Но что-то я опасаюсь его брать.

— Тебе! Тебе! А кому же еще?! — легонько подталкивали меня девицы, завистливо переглядываясь. — Гляди-ка, как сверкает! Жених у тебя есть что ли?

— Кто-то, видать, в воду кинул. И о тебе подумал! Бери его быстрее! — толкали меня девицы, жадно глядя на гребень. — Кто-то тебе подарок подбросил! У тебя появился ухажер! Гляди, какие гребни дарит! А мне такой не дарили! Вот счастливая!

— Зато мне заколку подарил! — слышалось шуршание за спиной.

— Может, ну его? — спросила я, осматриваясь по сторонам. Хотя, вроде бы, Змия отвадила. А гребень действительно красивый… И расчесываться чем-то нужно. Гребень, который водяной выдал, я под кустом каким-то посеяла.

— Нет! Ты обязана взять! — пищали от восторга девицы. — Иначе древний закон нарушишь! Ты только погляди! Карбункулы и смарагды!

Я пожала плечами, поднимая красивый гребень с земли. Пробы нигде не было. Зато самоцветов на нем было хоть отбавляй!

— Уроки окончены! — радовались красавицы, ныряя в пруд. Что? Уже? Ничего себе! И поесть не мешало бы!

— В комнату! — послышались голоса и плеск. — В комнату! В комнату!

Я поежилась, проверяя ногой воду. Бррр! Студеная! А подогреть никак нельзя? Нет?

Нырнув в лужу, я вынырнула в какой-то избе. Дерево почернело от времени. Белая печь открыла свой зев в ожидании умелой хозяюшки. Горшки, ухваты и прочая утварь намекали на то, что тут можно разгуляться.

— Жду — не дождусь, когда хозяюшка пир на весь мир закатит! — грудным женским голосом произнесла печка. — Блинчики с пылу с жару! Оладушки со сметанкой! Лебеди печеные, сахарные, осетрина нежная…

— Неужто красна девица готовить не будет? — спросила печка.

— Разве что соседей к возможному пожару! — ответила я. — Пусть сразу кирпичи откладывают мне на новую печку.

— Вот так всегда! — обиженным голосом заметила печка. И вздохнула. — Вот молодежь! На всем готовеньком привыкли! Всем скатерть самобранку подавай!

— Да, не мешало бы, — усмехнулась я, присаживаясь за стол и разглаживая скатерть. Цвет у нее был как у грязной мешковины. На ней было парочка желтых пятен, намекающих на бурную молодость.

— Трупёрда ты, глазопялкая! — послышался скрипучий голос со стола. Скатерть и зашевелилась под рукой. Махровая кайма поднялась вверх.

— Простите кто? — прислушалась я, наклоняя ухо к скатерти. — Какая трупёрда?

— Глаза бы мои тебя не видали! Не поворотливая и любопытная баба! Вот что значит трупёрда глазопялкая! Беспелюха ты эдакая! — продолжала скатерть, пока я пыталась заглянуть под стол. — Чего смотришь, трупёрда! Али скатерти самобранки не видала? Просила — вот тебе!

— Ой, а можно мне… — я пощелкала пальцами, глядя на печку. — Как вы там сказали?

— … щи томленые, яблоки печеные в меду моченые, — вкусно продолжала печка

— Вот! Все это и здесь? — с надеждой спросила я, поглядывая на скатерть. Может, ее перевернуть? Ой! Там она еще страшнее!

— Эти… как его… моченые! Их обязательно! — припоминала я, готовая съесть даже слона. Но с кетчупом. — Вы там говорили еще что-то… Можете повторить?

Печка молчала. Зато скатерть воинственно дыбилась.

— Слышь, трупёрда, а ну пошла вон отсюда! Сама возьми да приготовь! Тоже мне печная ездова выискалась! Ручки марать не хочет, лентяйка! Мало того, что лентяйка, так еще и захухря! — возмущалась скатерть, волнуясь, как море.

— Сами вы захухря! — обиделась я, глядя на пятна.

- Я — самобранка! Бранка! От слова «брань!». А не вынь да положь! Ручки есть? Иди, готовь! — визжала скатерть. — А то вон какая мухоблудь выросла! В руках мухи женихаются!

Словарный запас пополнялся со скоростью одно слово в секунду.

— Чего притихла, трупёрда? — гадко спросила скатерть.

— Кирпичи откладываю, — честно ответила я. — На новый дом, чтобы жить отдельно!

— Ась, ась? — переспросила скатерть, воинственно шевеля запутанной бахромой.

— Ладно, — вздохнула я, решив немного посидеть на диете. В горнице было достаточно места. В дальнем конце была лежанка, возле печки скамья. Рядом со скамьей торчала палка, а на ней была намотана шерсть.

— Хобяка ты, — выплюнула скатерть.

— Сами вы… хобяка! Да еще какая! — устало огрызнулась я, определенно чувствуя, что это что-то плохое.

- Руки просто у тебя не оттуда растут! Поэтому и хобяка! — проворчала скатерть.

— Если y вас руки не оттуда растут — значит, это ноги! — ответила я. Да я хозяйственней, чем хозяйственное мыло! — Есть давай! Что есть?

Я перевернула ее, глядя на двух застиранных лебедей.

— А что надобно, хобяка? — сварливо заметила скатерть.

— Итак, я хочу суши! — усмехнулась я, глядя на то с каким-подозрением правый лебедь смотрит на левого. Как будто бы усомнился в лебединой верности!

— Суши? Кого суши? — спросила скатерть, ничуть не изменившись.

— Суши, сушки, роллы! — перечисляла я, не особо надеясь на успех.

— Тебе с чем, трупёрда? — недовольно спросила скатерть.

— Ммм… С васаби! С горчицей такой зелененькой, — пояснила я, закусив губу. — И палочки, если можно!

— На тебе твои сушки! На тебе твою горчицу! И палки держи!

На лебедях появилась связка сушек и банка с горчицей. А сверху палки.

- Вот лишь бы не готовить! Чужеядка! Грызи, бобер! — сплюнула скатерть. Я взяла связку сушек и попыталась снять одну. Так, мне срочно нужен молоток!

— Ыыых! — ломала я сушку в руках. Послышался хруст победы. Шла десятая минута поединок. Кто кого! Мои зубы — сушки. Или сушки — зубы! Пока что побеждали зубы. Со счетом один — пять!

— Ну что ж, моя дорогая! — усмехнулась я, снимая скатерть со стола и расстилая ее на полу вместо ковра.

— Ты что творишь, трупёрда! — возмутилась скатерть.

— Поздравляю! Ты теперь ковер — самолет! — усмехнулась я, вставая на нее босыми ногами.

— Вот молодежь пошла! — возмущалась скатерть, воинственно шевелясь. — Это раньше вставали с петухами!

— Вот так всегда! Ложишься вроде бы с добрыми молодцами, а встаешь с петухами! — вздохнула я, снимая с себя рубаху и разворачивая чистую.

— Ба! — воскликнула скатерть снизу. — Да у нее кожа до кости! Иди сюда, горе! Сейчас накормлю! Эй, трупёрда? Я к кому обращаюсь? Клади меня на стол обратно! А то никто не позариться! Давай, пока не съешь, никуды не пойдешь!

Я положила скатерть на стол, а на ней появилось столько еды, что можно накормить тридцать три богатыря.

— Ешь! — скатерть схватила меня, приматывая меня к стулу. — Пока все не съешь, никуда не пойдешь, трупёрда!

Чувствую, что ближайшие десять лет, я вряд ли куда-то пойду. А если я это съем и в озеро нырну, то озеро переедет! Буду выползать из воды, как тюлень с отдышкой.

— Ешь, ешь! — требовала скатерть, не давая мне встать. — Ты других не слушай! Знаешь, каких девиц молодцы любят? Таких, что сядет — орех раздавит!

- Я все понимаю, но зачем мне потом молодец с одним орехом? — спросила я, почесав «орехокол».

— Ешь, давай! — голос скатерти самобранки стал угрожающим. Ой, щелкунчком чувствую, что все это не осилю!

— Спасибо, я два блинчика съела! — ответила я, пытаясь встать. — Мне хватит!

— Куда!!! — возмутилась скатерть, пытаясь меня усадить на место. — Я же сказала, хобяка, пока все не съешь…

Наверное, нужно есть, пока скатерть добрая! Через полчаса я чувствовала, что в меня не лезет.

С трудом я выпуталась из скатерти, а яства на столе исчезли.

— Вот! Так бы и сразу! А то не хочу, не буду! — кривлялась скатерть. — И то не ем, и это! Все умолола! Крупоружка!

Я достала гребень, сидя на стуле. Интересно, кто же так расщедрился? Гребень переливался самоцветами и сверкал золотом. Нужно подождать, пока волосы высохнут, и расчесаться.

— Подарок, говорите? — задумалась я, вертя гребень в руках. Мне самой было интересно. Я ни разу не расчесывалась гребнем! Он хоть чешет вообще? Или утром я три волосины буду в косу плести!

Я задумчиво решила расчесать спутанную бахрому на скатерти.

— Щекотно! — визжала скатерть, пока я продиралась гребнем. — Щекотно! Ай!

Я посмотрела на пучок ниток. А на их месте могли бы быть мои волосы!

— Ой, — послышался вздох скатерти. — Сердце мое, любовь моя… Судьбинушка ты моя! Где ты мой, соколик ясный? Приди ко мне темной ноченькой! Да двери запирать не буду! Окна запирать не стану! Лишь бы тебя увидеть, душа моя!

Я нахмурилась, глядя на перелив самоцветов и то, как надувается скатерть парусами.

— Ой, исстрадалось мое сердце девичье! Да ссохлось оно от тоски любовной! — причитала скатерть. И вздыхала. Как вздохнет, так сразу пузырем надуется. — По тебе страдает, соколик мой! По тебе, душа моя! Кудри твои золотые, речи твои пламенные…

- Интересно девки пляшут, — задумалась я, расхаживая по комнате. — И у кого у нас тут кудри золотые? У кого речи пламенные?

Нда…

Есть у меня ещё порох в пороховницах, шары в шароварах и ягоды в ягодицах!