36. Полина

Со смены в кафе несусь особенно быстро, силясь не расплескать два стакана горячего шоколада навынос.

Собрание в деканате уже должно было закончиться, и почему-то я чувствую, что Дами понадобится поддержка в виде углеводов.

На нём не было лица, когда его снова вызвала Евдокия. В этот раз он шёл не как самодовольный мажор, а как вымотанный, сбитый с толку парень. Очередная новость об отце выпотрошила его наживую.

Преодолевая двор Академии обращаю внимание, что листовок на территории практически не осталось. Смятые бумажки валяются там и тут, но за день хозперсонал снял основную часть безобразия.

—Милашка! Стой! — из библиотеки выбегает Рената, которая пропадала весь день. —Полина!

Делаю вдох-выдох и все же останавливаюсь.

—Слушаю…

—Я знаю… Знаю, как это выглядит, — произносит виновато. —Но я не развешивала гребанные постеры по Альдемару! Нет, я, конечно, много раз хотела… но только с твоего позволения.

—Понятно.

—Ты же не думаешь, что это и вправду я?

—Честно тебе скажу: я не знаю, Рената! — растерянно жестикулирую стаканчиками. —Ты не такой человек, но ведь… это твои рисунки. Ты сто раз показывала мне рогатого Бушара. Ты весь день не брала трубку, пряталась где-то… Что прикажешь думать? Что?

Словно извиняясь, она сводит брови:

—Отсутствовала я по другой причине. И, чтобы тебе было спокойнее — я даже на чердаке не ночевала, меня не было в Альдемаре. А вот мой планшет был…

—Он у тебя без пароля? — хмыкаю.

—Так новый же, я постоянно откладывала настройку, зачем мне пароль, если в планшет никто, кроме меня не смотрит.

—А сегодня этот кто-то посмотрел? Вот так случайно проник к нам, зная, что ни тебя ни меня нет, и похитил один-единственный рисунок, о котором знали только ты и я? Прости, но звучит абсурдно!

—Ну…

—Что ну? Еще кто-то знал? — взрываюсь и капаю шоколадом на кроссовок. —Кому ты показывала?

—Этот человек не стал бы возиться со стенгазетами, слишком низко…

—Рената-а-а, — вою с надрывом. Могла бы — стукнула бы себя по лбу. И ее тоже. —Ты рассказала секрет Дамиана Илаю? Этому исчадию?

—Нет-нет! Это точно не он! У него есть алиби… в моем лице, — краснеет она.

—Но он в курсе?

—Прости-и-и, — тянет подруга. —Я помогу найти, кто это устроил.

—Как? На картах погадаешь? Помогла уже по полной…

—Милашка, ты сильно не дерзи. Я извиняюсь только потому, что ты по какой-то причине мне симпатична, но Бушара мне совершенно не жаль. Пусть почувствует себя в нашей шкуре — лишним на этом празднике жизни.

—Тебе нужно завязывать с Белорецким. Кощей дурно на тебя влияет. Я считаю, что отвечать злом на зло — это плодить зло еще большее…

—Святая ты моя наивность… Но я найду этого засранца, кем бы он ни был. Дело чести теперь. Рыться в моих вещах — запрещено. Найду и прокляну.

—Смотри, как бы его снова понос не прохватил…

В корпусе администрации оказываюсь как раз вовремя, когда верхнее освещение медленно гаснет, и на стенах зажигаются тусклые теплые канделябры, намекая, что Альдемар готовится ко сну.

Располагаюсь на подоконнике одного из витражных окон и гипнотизирую дверь Евдокии.

Скоро оттуда показывается Дамиан, и даже по походке я понимаю, что что-то не так.

Дами слабо улыбается, заметив меня в пустом коридоре, и направляется ко мне.

Он идёт медленно, будто под грузом, который не видно, но чувствуется в каждом шаге. Плечи опущены, руки в карманах.

Спрыгиваю навстречу и обнимаю. Чувствую, что нуждается. Стоим так некоторое время.

—Как все прошло? — спрашиваю, слегка отстраняясь.

Заглядываю в потухшие глаза.

—Отлично… Малиновского оставят.

—Это просто отличная новость! — вспыхиваю от радости. —А по листовкам что?

Дамиан издает короткий смешок, скользя взглядом по чистым стенам.

—А листовки их очень заинтересовали. Особенно фраза про темное прошло… Настолько заинтересовали, что Альдемар временно отклоняет спонсорскую поддержку семьи Бушар. Как выразилась Евдокия: до выяснений обстоятельств, поскольку родители студентов слишком обеспокоены случившимся и хотят ответов, с кем учатся их дети.

—Боже… То есть, они вычеркнули вас из списка партнеров?

—То есть, да. Теперь я — никто… — ухмыляется он, но это больше похоже на защитную реакцию.

—Не смей так говорить! — веду его к подоконнику и вручную шоколад. —Пей.

Он треплет меня по голове и делает глоток.

—Я понимаю, что в твоей системе координат все решают деньги, но, Дами, разве они делают тебя личностью?

—В том числе, — толкает, глядя перед собой.

Рычу… Хочется хорошенько треснуть ему по голове. Но, наверное, сейчас не лучший момент спорить с его системой ценностей, которая рушится на глазах.

Замолкаю и просто присаживаюсь рядом.

Глажу его взглядом, останавливаясь на грустных глазах, и кладу руку ему на бедро. Он сразу перехватывает мою ладонь, проникая своими пальцами в мои.

Держимся за руку, слушаем тишину засыпающих коридоров, поочередно отхлёбывая из стаканчиков.

—Щас бы вискаря, конечно. Но эта хрень тоже ничего, — улыбается печально.

В этот момент телефон в его кармане заходится трелью, но Дамиан не реагирует.

—Это мама. Звонила уже раз восемь, пока я в деканате был… Им уже сообщили.

—Ответь ей.

—Позвоню позже, — отмахивается он.

К мелодии его звонка подключается моя. Нащупываю в кармане телефон и не верю своим глазам.

Лариса.

Папина женщина никогда прежде мне не звонила. Что случилось? Папе плохо?

Ноги холодеют, а спину бросает в жар:

—Алло? — сглатываю в трубку.

—Полина… — голос звучит непривычно глухо, кажется, она всхлипывает. —На дом напали. Был пожар. Я… я не знаю, что с Витькой. Его на скорой забрали…

---

Я врываюсь в палату и замираю. Папа лежит под кислородной маской, бледный, но живой.

—Папа…

Бросаюсь к кровати, чувствую запах стойкий запах гари, и слезы сами наворачиваются.

—Он в сознании? — выдыхаю, не узнавая собственный голос.

—Пока нет, но обязательно придет. Надышался дымом, но состояние стабильное, — говорит врач за спиной. —Горячих ожогов нет, соседи вовремя вытащили. Ему повезло.

Повезло. Это слово совсем не звучит утешительно, когда я смотрю на отца — с закрытыми глазами, с серой тенью на лице, будто он где-то далеко, ближе к маме, чем к нам.

Опускаюсь на колени рядом с кушеткой и прижимаюсь лбом к его руке.

—Я здесь. Всё хорошо, па.

Слышу, как подходит Дамиан и подкатывает мне стульчик на колесиках:

—Не сиди на полу. Вот.

Он становится сзади, и тяжело глядя на отца, и утешающе поглаживает меня по спине.

—Можно, я останусь с ним? — поворачиваюсь к врачу, стараясь говорить ровно, но голос все равно трясется.

Тот почесывает затылок:

—Не положено…

—А если договоримся? — выдает Дами. —Хорошо договоримся.

—Я попрошу завхоза посмотреть кушетку, но только пока ваш отец один здесь. Прибудет кто-то еще — вам придется покинуть палату. У нас районная больница, мест не хватает.

—Спасибо большое, — мой голос превращается в шелест.

Врач кивает и оставляет нас наедине с папой.

—Пчелка, ты уверена, что здесь остаешься? — повторяет Дами. —Чем ты тут поможешь?

Пока мы ехали, он задал этот вопрос сто раз, предлагая остаться либо у него дома, либо заселиться в любой отель поблизости.

—Я нужна ему. Он будет слышать мой голос. А ты езжай, уже поздно.

—Тогда я пробегусь по больнице, договорюсь о твоем пребывании и вернусь рано утром. Все будет хорошо!

—Ему теперь негде жить… Нам теперь негде жить! Кому понадобилось нападать на наш бедный дом?

—Поль, — начинает Дамиан, будто хочет что-то сказать, но так и не решается. —Я рядом и я разберусь. Веришь мне?

—Угу… — всхлипываю, но держусь.

Когда мое спальное место организовывают, я не раздеваясь опускаюсь на горизонтальную поверхность, прокручивая сбивчивый рассказ Ларисы о том, что отец растапливал печь в тот момент, когда послышались первые шорохи.

Лариса была рядом и они оба бросились на звук, обнаружив в доме чужаков.

—Они что-то искали, говорю тебе, — она потирала себя за плечи, от нее пахло гарью точно так же, как сейчас от папы. —Скоты! Один сразу Витьку под дых пнул, а я дёру дала со всей мочи… К соседям побежала прямо босиком по холодной грязи! Пока мы вернулись — тех уже и след простыл, и часть дома полыхала… Дверь печки Витька не закрыл и огонь на половик перебросился, — хрипнула она и зашлась слезами, прикрывая рот.

—Вы их разглядели? — толкнул Дами.

—Мужики высокие, на лице — маски… А что пропало — теперь и не узнаем.

Меня трясло, да и до сих пор трясет. Но самое главное, что доктор пообещал, что папа придет в себя.

---

Меня так вырубило, что я даже сестринский обход пропускаю. Просыпаюсь только от сообщения Дамиана: «Задерживаюсь, надо найти Ларисе жильё».

Дами… Он не обязан, но мне так приятна его забота во всей этой ситуации, с ним я чувствую себя спокойнее.

—Спасибо, я ненадолго, — слышу чей-то голос из-за двери, и медсестра запускает в палату… Натали Бушар.

Тру сонные глаза, чтобы убедиться, что это явь. Что здесь делает мама Дамиана?

—Полина, — она раскрывает руки для объятия. —Девочка моя, как ты?

С букетом наперевес и контейнером еды в руках она умудряется обнять мое обмякшее тело. К такой встрече я была не готова.

—Дамиан рассказал мне о случившемся, и я не могла не приехать, — поясняет Натали. —Я тут еду с собой прихватила, испекла с утра. Держи.

Вцепляюсь руками в контейнер и бегаю глазами по ее лицу. Надо же, годы идут, а ее красота ничуть не увяла.

—С-спасибо…

—Присяду? — она кладет цветы на старенькую больничную тумбу и опускает на мою кушетку. —Бедный Виктор. Он оклемается?

—Врачи говорят, что должен.

—Полина, я знаю, что между нашими семьями были разногласия, но они никак не касаются детей. Я здесь, чтобы предложить тебе помощь. Мы посоветовались с Сергеем, мы возьмем на себя приобретение нового дома для Вити. Ты ешь-ешь, — она всучает мне в руки булку.

Кусаю на автомате, совсем не разбирая вкуса, слишком нервничаю.

—Извините, но отец никогда не примет ничего от вашей семьи…

—Понимаю, но давай мы ему не скажем? Организуем так, что это город помог. Как малоимущим, — выделяет она. —Подлечим его заодно.

Мое тело начинает звенеть от напряжения. Почему она обсуждает это со мной без Дамиана?

—Дайте догадаюсь… Вы хотите чего-то взамен?

—Ты такая же умненькая, как твоя мама, — мягко улыбается она, а затем ее тон резко становится холодным. —Видишь ли, Полина… Я знаю, что произошедший вчера в Академии случай с провокационными плакатами — твоих рук дело. Ты можешь пудрить мозги Дамиану, но никто кроме тебя не мог проболтаться о нашей прошлой фамилии. Инцидент стоил нам многолетних отношений с Академий, а так же ненужного интереса от прессы.

—Вы думаете, что я на такое способна? — кусок выпечки камнем проваливается в желудок.

—Я думаю, что тобой, как и Дами, движет юношеский максимализм, а в таком состоянии люди и не на такое способны. Поэтому я тебя не виню. Я виню себя, что дала слабину и повелась на мольбы твоего отца позволить тебе учиться в Академии… А ведь могла и настоять, чтобы твое личное дело полностью изъяли из набора, как и планировала изначально.

—Вы… вы…

—Я лишь защищаю интересы своей семьи. В частности — сына. И поверь, пока что мои методы очень нежные, — она изящно поправляет волосы. —Поэтому прошу тебя — оставь моего сына по-хорошему… Еще одна женщина Баженова в моей семье не нужна. А взамен я позабучусь о твоем отце.

—Я сама позабочусь об отце! — пихаю контейнер ей в руки. —И не смейте мне угрожать!

—Я еще даже не начинала, —хмыкает. —Я лишь предлагаю сделку: твой отец получает уход и жилье, а я — своего сына назад.

—Мы любим друг друга! И Дамиан — не Ваша вещь!

—Ошибаешься, Полина. Дамиан — это семейная инвестиция, именно он наследник нашего дела, которым занимался еще мой дедушка! Я всю жизнь в него вкладывалась, чтобы дать достойное продолжение бизнесу, которое чуть не угробили эти два друга-придурка! А то, что вчера учинила ты, рассорив всю семью — не прощают.

Нет-нет, это сон! Наяву такого разговора в цивилизованном мире быть не может. Внезапно становится трудно дышать.

—Уходите! — повышаю голос.

—Подумай хорошо, Полина, — она поднимается с кровати. —И лучше бы тебе согласиться, а то мало ли что может случиться… Всю жизнь себя винить за неправильный выбор будешь.

Когда дверь хлопает, к горлу подкатывает мерзкий ком. Он давит, горит и чешется.

Во рту будто резко пересохло, язык становится чужим, как ватный. Я сглатываю — и понимаю, что не могу. Горло будто стянулось изнутри.

Кожа покрывается мурашками, лицо бросает в жар, а потом — в ледяную дрожь. Руки начинают чесаться, как будто под кожей кто-то ползает.

Сердце бьётся быстро, но не в такт.

Хватаю ртом воздух, но его катастрофически мало: в палате только гарь и приторно-люксовые духи Натали.

Я хватаюсь за папину кушетку, но она будто уплывает. Всё вокруг плывёт.

—Мёд, — оседаю на колени. —Помогите…