Глава 82

Карета Хэйдена неслась по укрытой порошкой дороге. Шестерка черных, словно вороны, коней выбивала копытами тугие комья снега. Звук, с которым они разбивались о землю, казалось, слышался даже отсюда — с балкона третьего этажа. Налетающий ветер трепал мои волосы, забирался под наспех наброшенный плащ и пускал волны мурашек по коже. Но я едва обращала на него внимание — весь мой мир сузился до размеров дороги и кареты, мчащейся по ней.

Внизу собирались члены семьи. Эвелин спешно раздавала приказы слугам, и те разлетались, точно встревоженная стайка стрекоз. Лорна крутилась у зеркала, поправляя и без того идеальную прическу. Вилард внешне казался спокойным, но уголки его губ едва заметно подрагивали, выдавая обуревавшую его радость.

Горгульи знали обо всем, что происходило в замке, и Тиамат, оставшаяся со мной, радостно делилась подробностями. Когда экипаж остановился у ступеней главной лестницы, девочка не выдержала и убежала встречать брата. Я же не могла пошевелиться: взгляд приклеился к блестящему на солнце каретному боку, сердце замерло в предвкушении. Вторя ему, замер и мир — застыл, словно угодивший в каплю смолы комар.

Секунда, две, три…

Наконец, дверца кареты отворилась. Хэйден вышел и тут же посмотрел вверх. Он словно знал, где я, будто чувствовал меня даже на расстоянии. И осознание нашей связи опалило внутренности жидким огнем. Меня скрутило от желания прикоснуться, очертить пальцами линию подбородка, высоких скул, вдохнуть ставший таким родным запах. Прижаться тесно, отдать всю себя без остатка.

Пальцы, вцепившиеся в балконную ограду, сжались сильнее, почти до боли. Казалось, разожми я их, и уже ничто меня не удержит — сорвусь птицей и полечу в объятия Хэйдена. И тогда станет неважно, что артиэллам не дозволено проявлять чувства так бесстыдно, что на пороге стоят его родители и сестра, что на нас смотрят… По правде сказать, об их присутствии я едва помнила. Лишь отточенные с детства манеры удерживали мою волю в тисках правил высокородных.

Хэйден улыбнулся. Взмахнул рукой, открывая переход, и в мгновение оказался рядом.

Губы обожгло поцелуем. Таким желанным и пьянящим, что закружилась голова. Боясь упасть, я обняла Хэйдена за шею, запустила пальцы в его волосы и вжалась в сильное тело. Мой дар засиял, словно выглянувшее из-за тучи солнце. Тьма Хэйдена, отвечая, укрыла нас бархатом ночи. Поцелуй становился все жарче, прикосновения — все смелее. Отдавшись во власть ощущений, я целовала так, как никогда прежде: не сдерживаясь, не боясь собственных чувств, не думая обо всех, кто может нас увидеть. Любые зароки и правила перестали иметь значения. Важным остались только мы: я и Хэйден, наше общее на двоих дыхание.

— Люблю тебя.

Слова прозвучали тихо, будто их прошептал не человек — ветер. Я посмотрела на колдуна.

— Я люблю тебя, Лэйни, — повторил он с улыбкой. — Ты моя луна и мое солнце. Мои горы и ветер. Мое сердце. Клянусь Севером, что больше никогда не причиню тебе боли.

Широкая ладонь скользнула мне на грудь и замерла над сердцем, — там, где стилет оставил тонкий шрам. Я накрыла руку Хэйдена своей, сжала осторожно и потянула вверх, чтобы прижаться к ней горящей от смущения щекой. Губы шевельнулись, готовые произнести: «И я люблю тебя», но Хэйден качнул головой.

— Скажешь это, и я не отпущу тебя. Никогда. Убью и умру за тебя. Но не отпущу.

Голос его прозвучал твердо, решительно, однако я видела, как непросто дались ему эти слова. Хэйден говорил, что северяне не отступают от своих избранниц, что сама их природа не позволяет им этого сделать. Но сейчас Хэйден сознательно заковывал чувства в тиски льда и камня, шел против себя самого, чтобы дать мне шанс — последний, не сомневаюсь, — прислушаться к собственной сути и выбрать свет. Вот только выбор я давно уже сделала.

— Не отпускай. Держи всегда так же крепко, как сейчас. Люби меня, будь моей тьмой, моим солнцем, моей душой. Потому что я люблю тебя…

Последний звук едва успел сорваться с губ, как их накрыли губы Хэйдена. Мы вновь теряли себя. Растворялись друг в друге, лишались опоры под ногами и обретали ее заново. Не знаю, как далеко мы могли бы зайти, но внезапный стук заставил нас прерваться и посмотреть вниз.

На укрытом снежной крошкой балконе лежала Сельва. От нее ко мне, оставляя цепочку маленьких следов, бежала Эвис. Эмоции переполняли ее настолько, что она не могла удержать облик ящерицы, оборачиваясь то пауком, то крысой, то черным хорьком.

Я присела, поймала забежавшую на ладони Эвис и прижала ее к груди. Улыбнулась, ощутив возбужденный топот, и прикрыла глаза.

— Я тоже скучала. Очень-очень. Прости, если заставила волноваться.

Новый пинок вышел болезненнее предыдущих. Руки оттянула резко потяжелевшая ноша. Распахнув веки, я с удивлением посмотрела на окаринейского безкогтевого варана. Ярко-оранжевая морда недовольно скалилась. Длинный гребень скругленных шипов воинственно топорщился.

— Она дуется, — пояснил Хэйден. — В этом облике ее пинки ощущаются особенно сильно, но при этом не ранят. Выяснено опытным путем, — добавил он, смеясь. — Судя по всему, твоя подопечная крайне… раздосадована последними событиями.

Топ!

— Ай! Эвис!

Топ! Топ-топ!

— Я же не специально отослала тебя!

Топ! Топ!

— Но ведь все хорошо закончилось!

Топ-топ-топ!

— Ай!

Топ!

— Да и что бы ты сделала? Растерзала всю академию?

Топ!

Новый тычок ощущался сильнее и увереннее предыдущих. Сейчас меня не просто топтали, а именно отвечали. Беспокойство, пережитые страхи, обида — я ощущала каждую эмоцию своей подопечной. Наплевав на пинающееся безобразие, прижала ее к себе крепко-крепко и выдохнула:

— Прости, Эв. Прости. Обещаю, больше мы не расстанемся.

Топ… Топ-топ… — ворчливо отозвалась Эвис.

На секунду показалось, что в руках стало пусто, но уже в следующий миг я ощутила привычное прикосновение маленьких прохладных лап. Улыбнувшись, посмотрела на задранную зеленую мордочку.

— Люблю тебя, Эв.

Топ.

Хэйден присел рядом.

— Полагаю, стоит придумать иной способ общения, помимо топота. Либо оговорить допустимые размеры. Топтать наших детей я не позволю. Особенно в теле окаринейского варана.

Эвис фыркнула и закатила глаза. Я рассмеялась.

В горах носился ветер, играя снежной крошкой, но на душе было тепло. Нет, не так, будто зима уступила место лету, а колючие порывы сменились ласковым бризом. Но так, что даже холод севера вдруг стал согревающим.

Спустив ящерицу на пол, я выпрямилась и подошла к Сельве. Стоило древку оказаться в руке, как метла отозвалась волной радостного тепла. Эвис тут же обернулась пауком и проворно вскарабкалась по прутьям до оголовка.

— Надо же, как вы поладили, — удивилась я. — Мне казалось, метлы допускают к себе только выбранную ведьму.

— Так и есть, — Хэйден встал рядом и мягко приобнял меня за талию.

— Но как же тогда они? Да и разве сюда Эвис не поднялась на Сельве?

Я посмотрела в зеленые глаза, в глубине которых плясали хитрющие искры.

— Сложно не допускать к себе осколок собственной души.

— Но как? Подожди, ты хочешь сказать, что Эвис и Сельва…

Фрагменты случившегося, как кусочки цветного стекла, сложились в законченный витраж: в кайроша попал осколок светлой души; над Сельвой ставили опыты, стремясь насадить тьму. Получается…

— Да, Лэйни, чтобы изменить твою метлу, у нее вырвали часть души. Эвис и Сельва — половинки одного целого.