Глава 67

Я сто тыщ раз терял самого себя. Нет, не так. Я никогда и не принадлежал себе.

Самую малость — хутору, где вырос, родителям, точнее, тем, кого долгое время считал родителями. Друзьям — хуторским, школьным и недавним, из Академии. Спорту, определённой еде, погоде. Джейме.

Но не себе.

И мой дар, моя магия — тоже никогда мне не принадлежали. Я всегда это подсознательно знал, чувствовал, но выразить не мог. Жизнь, данная взаймы. До поры до времени.

Джейме только-только исполнилось двенадцать, когда пробудился её огненный дар. Май в том году был жаркий и сухой, а мы развели костёр на лесной полянке, по всем правилам развели, камней с реки натащили, но всё равно получили по паре затрещин от пекаря мистера Ворма. И я, и Джейма — одинаково. Ей как девчонке скидок никто никогда не делал. Да она себя как девчонка и не вела — носилась в штанах день-деньской, нескладная, волосы вечно под головной повязкой, а груди и в пятнадцать под мешковатой рубашкой не было заметно. И потом, я-то знал, как себя девчонки ведут: ноют, жалуются и ябедничают без конца. Но не Джей, нет. С ней было легко и просто. Она весёлая, отчаянная и своя. Такая вот.

Мы сидели у залитого речной водой костра, одинаково нахохлившиеся, потирающие саднящие затылки. Джейма сердито вертела в руке мятый клочок бумаги, которую притащила для розжига. Она, кстати, и занималась костром — у неё всегда хорошо это получалось.

Кажется, я тогда вообще ни о чём не думал. Ни о чем — и обо всем сразу. О домашнем задании, которое не сделал, об отце, который хотел, чтобы я тоже учился кузнечному делу, а мне оно почему-то не нравилось, и я чувствовал по этому поводу и стыд, и злость. О вкусном дымном запахе успевшего заняться огнём хвороста, об ужине, приготовленном матерью — оставили мне его сегодня или нет? Есть уже очень хотелось, а мы только и успели обжарить на огне пару кусков засохшего хлеба.

Джей закатала слишком свободные, даже болтающиеся на ней штаны до колен, почесала комариный укус на щиколотке. А я вдруг уставился на эти её босые голые ноги, исцарапанные, как и у меня.

Вот как полный дурак уставился. Пересчитывал пальцы на узкой ступне, словно их каждый раз могло получиться разное количество. Смотрел на выглядывающую из штанины худую острую коленку. Каждый шрам, каждый синяк она получила за компанию со мной. И это было… ну, нормально. Никогда не обращал внимания. Да я сто тыщ раз с ней в речке купался!

А тут вдруг сидел и смотрел на неё, развалившуюся на каком-то поваленном дереве в густых, мятных, чуть влажных сумерках, смотрел и смотрел, не в силах оторваться, как будто затрещина мистера Ворма из меня последние мозги выбила. И мне казалось, что от Джеймы исходит свет, озаряющий её до смешного насупленное, как у ежа, лицо.

…и только потом понял, что свет действительно есть: бумажка загорелась.

Джейма подняла на меня глаза, самые обычные тогда, серо-голубого блёклого цвета, но в тот момент они сияли незамутненным восторгом, они сами были как магия. И я не завидовал ей, хотя кому-либо другому позавидовал бы непременно, я её… боготворил, наверное. Отблески пламени на щеках, всемогущество волшебства, огонёк, не обжигающий её пальцы…

Наверное, с того самого дня всё изменилось для меня. И даже потом, когда проснулась моя собственная магия, я не чувствовал себя более счастливым, чем в тот майский вечер в лесу, глядя на Джейму, зажегшую свой первый огонь.

…почему я сейчас это вспомнил? Не знаю.

Карусель воспоминаний вертится в голове, пока я спускаюсь в книгохранилище со спящей девушкой, пахнущей летом, на руках. Возможно, подсознание обманывает меня, подсовывая картинки из прошлого, чтобы я не задумывался о том, что делаю. Потому что если я задумаюсь об этом, то непременно остановлюсь. А зов сильнее меня.

И всё же на одной из ступенек я снова застываю, как тогда, наверху. Утыкаюсь носом в её волосы, целую в лоб, в висок, в уголок мягких безвольных губ. Как же давно хотелось. Многое хотелось, только понял я всё уж очень поздно. На хуторе вообще рано узнают, что почём и откуда дети берутся, вот и мне, для чего женщины нужны, старшие приятели рассказали лет в семь или восемь. Рассказали, на пальцах показали буквально, но я не поверил — вот ещё глупости. Потом поверил, но так, как верят в богов и демонов: поминают к месту и не к месту, а в глубине души знают, что это где-то там, за гранью, в иных недоступных мирах.

А по-настоящему понял, только когда увидел старшего сына мистера Ворма и одну из девчонок-старшеклассниц на сеновале. Года через два или три после того, как дар проснулся. Случайно увидел. Мимо проходил, заглянул, уж не помню по какой надобности. Но увидел и застыл, будто пыльным мешком по голове огретый. Девица томно постанывала, парень пыхтел, как тягловый осёл. Надо было уходить, а я на них смотрел, забыв обо всём, потому что — ну а кто бы ушёл-то, можно подумать, когда такой вот цирк. Смеялся про себя, думая, как расскажу парням, как мы вместе всё обсудим во всех деталях. И надо, точно надо было уходить — Риб был старше и крупнее, мог бы и двинуть, если бы меня заметил, как следует. Но я стоял и смотрел, не замечая того, как подчиняется моё дыхание ритму их нескладных движений, как мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки. И вдруг понял, что на месте прыщавого Ворма представляю себя, а на месте его грудастой девицы с противным голосом…

Да быть такого не могло!

Но — было.

Я потом Джейме в глаза дня три не мог смотреть. Потому что стыдоба такая, она же моя подруга, лучшая подруга, своя в доску девчонка, можно сказать, и не девчонка вовсе. И тут вдруг оказалось, что я хочу с ней вот это всё невообразимое проделывать. В снах её видеть стал. Ну и вообще думать, в такие моменты, когда парни фантазируют о всяких красотках с рукой в штанах. Набрался храбрости, пошутил что-то про неё и меня — а Джейма расхохоталась. А потом ещё раз — и с тем же результатом. И ещё. Ну, я и забил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Забил — но не забыл.

Тогда же произошла еще одна ситуация, о которой я никому не рассказал, которую постарался напрочь из памяти выкинуть. После того, как я во все глаза нагляделся на возящихся друг с другом Риба Ворма и пышнотелую Ирму, мечтая о том, чтобы это были мы с Джей, я, кажется, потерял сознание. А когда пришёл в себя, был уже дома. В постели. И только на следующий день узнал, что на том сеновале случился пожар, да такой, что сынок Ворма, невесть как там оказавшийся, подгорел, как шашлык.

…Почему я опять думаю о чем-то, совсем неважном?

Или важном?

Сознание я терял периодически, с тех пор, как дар проснулся, очень стыдился своей слабости, старался скрывать ото всех. А ещё… Слишком часто для случайных совпадений, как я и рассказывал Джейме, в эти моменты происходило что-то плохое. У неё разумеется, ничего подобного не было. Но это же Джей — она всегда зарабатывала проблемы на свою лохматую голову, но никогда никому не причиняла зла. А вот я…

Я столкнул Леннарда с крыши. Точно, это был я. Но зачем?

Он искал Джейму. Хотел рассказать ей что-то о своем отце. О гибели её матери. Он предполагал, кто это мог сделать, мне говорить отказался — и это вдруг взбесило до предела, до крайности. Не помню, что я ему сказал, чтобы он пошёл за мной без лишних вопросов. Даже веревку прихватил — а потом забыл о ней, как и обо всём забывал. Даже когда Джейма её нашла — не помнил, на самом деле не помнил.

Часть меня не помнила, а вторая с холодным любопытством следила за происходящим. За тем, как меня и мою память изучал какой-то столичный маг, да так и не раскусил. Ведь в моей памяти на самом деле не было ничего такого.

Не уверен, что леди управляла мной в тот момент. Просто на том месте, где появились нити магических плетений, возможно, исчезло что-то другое, очень важное, необходимое для того, чтобы оставаться человеком. И у меня не получалось восполнить это самое чем-то другим. Только скрывать зияющую пустоту — до поры до времени.

…опять мои мысли бродят там, где не надо.

Джеймы не было целых восемь дней. Габриэль дня три слонялся, как приведение, нет, как плохо поднятый мертвяк, пока не пропал куда-то. Этот его братец, тот ещё паршивец, места себе не находил и проходу никому не давал. А я просто её ждал. Я знал, что она вернётся, не может не вернуться. Не ко мне, конечно, но это уже дело десятое. И, увидев Джейму на утренней тренировке, как обычно, разозлился, обрадовался, встревожился — и всё это тут же в себе задавил. Жива — и ладно. Пусть Габриэль с ней решает все вопросы, это его головная боль. Уложил он её в постель уже или нет? Наверное, нет.

Дебил.

Голова просто раскалывается от напряжения, а Джейма безмятежно спит на моих руках. Но мне надо спускаться. Тело сводит от зова. Преодолеваю ещё несколько ступенек, а затем снова останавливаюсь.

Сегодня какой-то бесконечный день. Возможно, что я угодил в какую-то временную петлю и случайно вместо одного дня прожил все десять.

Десять самых отвратительных дней своей короткой жизни.

После тренировки занятия отменили. Надо было радоваться, но тревога за Джейму и невозможность хоть как-то её унять, накормить информацией эту прожорливую нетерпеливую тварь, царапались в груди, и я остался один в пустой аудитории, думая о том, что надо закончить Академию, а потом начать новую жизнь и больше никогда Джейму не видеть. С глаз долой — из сердца вон. Отличная поговорка, шикарный план.

Я сидел за одной из парт, положив голову на сложенные руки, немой и глухой, но вдруг почувствовал, что надо поднять голову. Поднял — и увидел, что в аудитории я уже не один. Высокий человек в темном плаще стоял всего в паре метров от меня, не только очертаний фигуры, но и лица было не видно, складки ткани скрывали лоб, подбородок, рот, щёки, только глаза смотрели с таким знакомым выражением. Строго и в то же время с явным удовольствием.

Несмотря на то, что леди Адриана Сейкен почти год была главой моего факультета, и мы общались довольно много, я её не узнал. И даже когда она плотно закрыла дверь и стянула с лица капюшон — не узнал.

Испугался. Как не стыдно это признавать, испугался, будто ребёнок, пробирающийся ночью в уличный туалет и наткнувшийся на что-то чёрное, огромное, развевающееся на ветру. Тольку у ребенка есть шанс надеяться, что это всё-таки отцовский плащ на воткнутой в землю лопате, а у меня — никаких шансов. Потому что обожжённое, скукоженное, жуткое лицо леди — самое настоящее.

Я испугался, это помню. А вот потом… что было потом? И когда он был, наш разговор — в это бесконечное сегодняшнее утро или, может быть, гораздо раньше? В прошлом году, когда леди ещё находилась в Академии на полном основании? Или, может быть, летом, в те несколько дней между смертью Лена и моим появлением дома?

Моё сознание словно было туго закрученной спиралью, которая вдруг начала разматываться с бешеной скоростью. И то, что я знал, но не помнил, то, о чём помнил, но не осознавал, то, что я узнавал в самый первый раз — всё это перепуталось, переплелось. И я уже не был уверен, на каком я свете, в каком мире нахожусь.

Не помнил и не понимал, когда я узнал, что родители мне не родные. Люди, которые дали мне жизнь, были обычными, без дара, одними из немногих, согласившихся добровольно сотрудничать с леди Сейкен. Впрочем, "сотрудничать" — слишком громкое слово. Меня ей продали. И она сделала меня магом — просто так, потому что могла. Потому что оттачивала это умение, потому что моя магия оставалась в её власти. Меня определили в обычную семью, за мной приглядывали — в частности, настоятельно посоветовав приёмному отцу отдать сына в Академию Безмолвия… Бдили, но без особого интереса — таких, как я, у леди Сейкен было много. Ещё один экспонат в коллекции. Средний дар. Ничего особенного.

Леди говорила о том, что я ей должен. Должен быть благодарным за подаренную просто так возможность быть "настоящим". И то, что я буду делать всё, что она мне прикажет — не наказание и не зло, это — моя благодарность.

О том, что за всё нужно платить. И за свою принадлежность к миру чудесного и волшебного, за свою возможность быть рядом с Джеймой, я платил собственной душой. Подсознательно знал, что со мною что-то не так, чувствовал чужеродность магических плетений — и мстил слабым и невиновным, подвернувшимся рядом.

…или она говорила как-то не так? Не знаю. Я не помнил отдельные слова, я улавливал только суть.

О том, что наша судьба сильнее нас — и Джейма Менел, жившая по соседству рядом со мной — это судьба. Хотя, возможно, леди врала — не верю я в такие совпадения. Остаток здравомыслящего Ларса во мне не верил. Но во всем остальном — я не мог, совершенно не мог ей сопротивляться.

— Приведи мне Джейму, — сказала леди. Ей багровое безволосое лицо оставалось совершенно безмятежным. Неужели за столь долгое время, прошедшее со времени той роковой встречи с Джеймой и её чистым пламенем, она не смогла восстановиться? Или не хотела?

— Магия смерти, Ларсен. Она действует на нас, магов жизни, особенно сильно. Но я не в обиде. Я никогда бы иначе не узнала, на что способна эта девочка. Она нам нужна. Именно она.

Я снова ей не поверил. Может быть, леди хотела отомстить Джей за свой провал, за своё изгнание, за своё уродство. Но, в конце концов, это не имело никакого значения: я всё равно сопротивляться не мог. Словно раздвоился. Одна моя часть смотрела на другую со стороны и, как наяву, видела мерцающие и одновременно тёмные магические нити, опутавшие меня-второго. Словно я был тряпичной куклой, марионеткой, прошитый нитями насквозь. Наверняка Джейма именно это и видела, когда так странно разглядывала меня тогда, точно смертельно больного.

Но что-то изменить я не мог. Просто безучастно наблюдал, как я-второй искал Джей, как наврал ей что-то — я так хорошо её знал, как она бежала за мной, самоотверженная и наивная. Замечательная. Как усыпил её. Подхватил на руки — и понёс в книгохранилище, как велел зов.

— Библиотека не работает, — монотонно произнесла кудрявая, как овца, работница, замершая за своей стойкой. Судя по её стеклянным глазам, ответа от меня не ждали. Я не обратил на неё внимания.

Мимо книжных стеллажей проходил вглубь, пинками или телекинезом распахивая двери. Как клубок в сказке, ведущий героя через лабиринт, артефакт, жертвующий собой, становящийся всё меньше и меньше. Что становилось с клубком после того, как герой находил выход и обретал своё сокровище?

Никто не знает.

Клубок — не герой. Просто чьё-то орудие.

После того, как исполнено предназначение, у него больше нет собственной судьбы.

***

Никто из нас не знал, что из книгохранилища наружу, за пределы Академии, ведёт ещё один подземный ход. Защищённый какими-то плетениями, но сегодня мне открыты все двери, у меня на руках — образно говоря, помимо спящей Джеймы — есть все ключи. И я шёл, подчиняясь зову, впивающейся леской в кожу удушливой чужеродной магической нити.

Её нужно снять. А что, если разбудить Джейму, прямо сейчас разбудить — и попросить освободить меня, снять наброшенную магическую сеть, вдруг она сможет мне помочь? Джей сильная, умная, талантливая. Недаром она вернула этого демонова Сэма, недаром помогла ректору Лаэну, никто не мог — а у неё получилось. Она так долго недооценивала сама себя, а я всегда в неё верил, с того самого момента, как впервые увидел в кузнице мистера Андерсона, такую хрупкую по сравнению с огромным мясником Ласки, бережно державшим в своей лапище её крохотную ладошку. Да какого, к демонам, мистера Андерсона?! Это мой отец, пусть и не родной по крови, но он меня растил, он меня любил всякого, с самого первого дня. Просто так. Не желая использовать, ничего от меня не ожидая. Не из-за моей магии.

Надо разбудить Джейму. Надо остановиться, надо быть сильнее своей судьбы, особенно, если "судьба" — сумасшедшая старуха с бурым лицом.

Даже если я не буду магом — это ведь цена за мою свободу? Не буду магом. Не буду…

Даже если не буду!

— Кр-рра! — черная зубастая дрянь пикирует мне на голову, вцепляется когтями. Они ненавидят меня, уж не знаю, почему, мы же одной природы. Я — такое же уродливое противоестественное создание, как эта черная пернатая тварь. Мы должны быть на одной стороне.

Тяжёлые комья земли, повинуясь приказу, взмывают в воздух, градом обрушиваются на ворону.

Моя не-моя магия…

Джейма ворочается у меня на руках, её ресницы подрагивают. Последняя дверь открывается — и я почти что вываливаюсь на воздух. Руки начинают легонько ныть, но тяжесть тела Джей — самая приятная из всех возможных.

Леди стоит, укутанная в плащ, прямая и невозмутимая, как черенок лопаты, а зубастые вороны скачут вокруг неё, точно на каком-то жутком ритуале. Но ничего жуткого объективно нет. Обыкновенный экипаж, живая, нетерпеливо похрапывающая лошадь, возницу мне не видно.

Март. Вечер. Всё нормально. Всё должно быть нормально.

Всё совершенно не нормально!

Я бережно укладываю Джейму внутрь экипажа. Что я делаю? Зачем? Мне не надо. Не хочу. Не хочу!

Клубок размотался. Стал просто нитью, беспомощно лежащей на полу в знак того, что книга окончена или хотя бы глава дописана.

Ничего не могу поделать с этим внутренним приказом. Кажется, печати безмолвия и тишины, слетевшие сразу же после того, как власть зова захватила меня, возвращаются.

Кажется, леди Сейкен — и Джейма — уехали, а я остался один.

Леди могла бы меня добить — что ей стоило? Могла бы приказать бежать за её экипажем — и я бы бежал, пока сам не свалился бы замертво. Но я — только один из многих — не нужен ей.

Даже ей.

И я получил приказ вернуться.

Леди Сейкен уехала, я медленно иду — не по подземному ходу, а к центральным воротам, ощущая, как шаг за шагом спадает с меня оцепенение и две моих части сливаются воедино. Ворота не открываются, и я перелезаю через них. Высоко. Острые металлические верхушки ограды до крови царапают ногу. Но боли нет.

— Кр-рра! — ещё одна пернатая мерзость налетает на меня, и я сворачиваю ей шею, полностью оставаясь в сознании. Думаю почему-то, что теперь я всегда буду оставаться в сознании, что бы ни произошло, что бы я не натворил.

В сознании — и одновременно во сне, в зазеркалье, потому что это — не я. Не настоящий я. Настоящий я любовался Джеймой у потухшего костра. Помогал отцу в кузнице. Хлопал Габриэля по плечу, даже задыхаясь от ревности. Настоящий я — не тот, с искалеченной, как лицо леди Сейкен, душой. Он есть, он хороший, но для него внутри остаётся все меньше места.

Из своего зазеркалья я вижу знакомые образы. Живые люди, мои друзья — точно вырванные полупрозрачные страницы с описанием книжных персонажей. Габриэль. Мэй. Арта. Джард. Бри. Сэм. Демоновы вороны кружат над Академией, их так много, что, кажется, ночь наступает раньше, небо чёрное от крыльев. Габриэль настойчиво о чем-то спрашивает меня. Наверное, ищет Джейму.

Ищет, но не найдёт.

Я знаю, знаю, что с ней произошло и должен хотя бы рассказать им. Что бы они потом со мной не сделали! Никто не знает, что случилось с Джей, кроме меня. Я должен…

Стремительные, словно камни, вороны пикируют вниз. Вцепляются когтями во всех подряд, клюют — или кусают, стараясь вырвать хотя бы кусок живой плоти, хлопают крыльями. От их криков у тех, кто без печатей, голова может разорваться. На нашей стороне магия всех стихий, но их слишком много. Я вижу, как водные маги стегают птиц кислотно-обжигающими струями, как сбивают черные тушки земляные валуны, чувствую мерзкий запах палёных перьев. Но их слишком много и, кажется, становится всё больше.

Я прикрываю глаза.

Что бы сделала Джейма на моём месте? Что-нибудь бы придумала, наверняка. Фальшивые плетения болтаются вокруг меня, пружинят и вращаются, они ненастоящие — но одновременно реальные и мои. Неужели я совсем ни на что не годен?

Открываю глаза и выбрасываю магические нити высоко в воздух, сеть парит надо мной — и вороны, как по команде, смотрят на меня. Оставляют прочих жертв, скачут в мою сторону, взмывают и парят надо мной, как хищные орлы в горах.

Я иду, двигаясь всё быстрее, а они движутся за мной. Ребята что-то кричат мне вслед, но я мотаю головой. Кричу — из последних сил перед тем, как печать безмолвия окончательно захлопнется — чтобы не ходили за мной, что у меня есть план. И они верят мне. Как верила Джейма.

Перехожу на бег. Черная туча принимает форму исполинского клина. Улыбаюсь, представляя, как они там все остолбенели и смотрят в небо.

Я бегу, почти перелетаю через ограду, не чувствуя боли, бегу, бегу, бегу, уводя их прочь, эти демоновы порождения чьего-то желания быть равным богам. Ухожу с ведущей в Академию дороги, углубляюсь в окружающий её лес. Я тренированный и сильный, и из сил выбиваюсь ой как нескоро. Первую подлетевшую птицу я сбиваю просто кулаком. Вторую тоже. Третью.

На каком-то десятке сдаюсь. Нет, не сдаюсь — они сбивают меня с ног. Прикрываю руками лицо, подтягиваю ноги к груди — инстинктивно, я по-прежнему не чувствую боли. Наконец, магическая сеть, разбухшая и растянувшаяся на полнебосвода, обрушивается на землю, размалывая в черно-бурый фарш чудовищную кучу-мала из ворон и меня самого.

Джейма, Джейма, Джейма…

Я смотрю на происходящее словно издалека — и не вижу ничего даже отдалённо напоминающее собственное тело в этом отвратительном кроваво-пернатом месиве.

Ничего.

Джейма, Джейма, Джейма…

Ты об этом никогда не узнаешь, и это хорошо. Ты — справишься, выберешься. Для тебя ещё ничего не закончено.

Ты всегда что-нибудь придумывала.

Придумаешь и на этот раз.