Глава 68

Понятия не имею, какое сейчас время года. Возможно, весна. Возможно, лето. Воздух, проникающий в окна где-то под потолком, кажется тёплым и свежим. Я принюхиваюсь по-собачьи, привстаю на цыпочки в надежде почувствовать хоть немного больше.

Жаль, что маги не умеют делать столько самых разных вещей. Летать. Уменьшаться до размеров лесного ореха. Становиться невидимыми. Проходить сквозь стены… Всё это умеют призраки.

А значит, я всё-таки не призрак.

Впрочем, окончательной уверенности в последнем утверждении у меня нет. Точнее говоря, я знаю, что у меня есть тело, вполне уязвимое смертное тело. Длинные и худые руки и ноги, кожа на локтях и коленях обветрилась и стала шершавой. Отросшие ногти — длинные и острые, длинные, ниже пояса спутанные волосы. Всё такое несуразно тощее и длинное, и одновременно я чувствую себя маленькой-маленькой, будто вернулась в детство.

Кто-то из слуг пытался мне и ногти подстричь, и волосы расчесать — но я вырывалась, один раз огнём заехала, один раз довольно сильно порезалась сама, и эти попытки прекратились. Не хочу, чтобы меня кто-то трогал руками. Не хочу.

Кормить меня тоже пытались, но и здесь я отказалась категорически — с этим проблем у меня нет. Почему-то еда кажется безвкусной, хотя запах я чувствую. Чувствую ещё гладкую поверхность фарфоровой явно дорогой тарелки, теплой и тяжелой, гладкость металлической ложки. После еды нахожу наощупь мягкий пушистый плед и забиваюсь в угол.

Никакого особого досуга у меня нет. И сейчас я сижу на полу на ковре, между холодной стеной и софой.

Кажется, вот-вот зашуршит, открываясь, дверь, заскрипят половицы, и в комнате (или где я там нахожусь) появится папа. Со свечой в руках, развеивающей окружившую меня темноту. Назовёт меня по имени, какое бы имя у меня ни было.

И всё сразу станет хорошо, спокойно и так, как нужно.

***

Первое время — неделю, месяц или, может быть, год, я сопротивлялась. Рвалась, как птица из стеклянной клетки, не понимая, что выхода нет, судорожно, раз за разом, разбивая голову о невидимую преграду. Я-то была уверена, что леди Сейкен будет разочарована тем, что я изрядно растратила свои силы за время вливания магии в страдающего от родового проклятия короля, однако вышло наоборот — она была довольна. Возможно, даже поддразнивала меня, чтобы я выложилась до самого дна, без остатка в своих бестолковых попытках освободиться. Её поместье было неплохо подготовлено к длительному пребыванию одной бунтующей, крайне категорично настроенной к собственному плену огненной магички. Полное отсутствие соседей в округе, высокая ограда в саду, устойчивые к огню стены, окна с решётками под самым потолком, двойные двери и неболтливые исполнительные слуги.

Всё для меня, можно жить и чувствовать себя практически королевой, столько усилий — ради меня одной. Впрочем, не исключено, не я первая, не я последняя.

Не помню, на каком моменте я сломалась.

Возможно, когда действительно истощила свои силы до предела и несколько дней провалялась без сил, без магии, чувствуя себя примерно как возвращающийся с поля боя ветеран войны, лишившийся рук и ног. Или когда проснулась в полной темноте, словно мои давние кошмары о третьем курсе слепоты решили вдруг воплотиться в жизнь — то ли леди наложила на меня какую-то хитрую новую печать, то ли это было ещё одним последствием истощения, не знаю. Возможно, когда леди мне сказала, что Академии безмолвия и её обитателей больше нет, уничтожены нашествием плотоядных умертвий и трансформированных магических существ. Я ей не поверила, просто потому, что у меня не было на это сил. Просто потому, что мне нужно было хоть во что-то верить, чтобы выживать. Верить, вспоминать, представлять в темноте лица всех своих друзей, однокурсников, преподавателей и просто знакомых, думать о том, что несмотря ни на что, они живут и проживут ещё много-много лет, пусть и без меня — не такое, в сущности, я сокровище, чтобы без меня помирать, верно?

Я так часто думала о том, что Габриэлю без меня будет лучше.

Возможно, никто не знает, где и с кем я вообще нахожусь. Это даже хорошо — пусть Габриэль считает, что я сбежала по собственной воле. Пусть закончит Академию, найдёт себе кого-нибудь поудачливее и поспокойнее. И просто будет жить.

Я так хочу в это верить, как и в то, что с провожавшим меня Ларсом, с Джейми, который, по его словам, искал меня и выглядел неважно, всё хорошо.

На каком-то этапе моё сопротивление сломалось, птица перестала терять окровавленные пёрышки в безуспешных метаниях перед стеклом. Клетку накрыли непроницаемым для солнечных лучей пологом, и теперь этот беспокойный комок перьев день-деньской сидит на своей узкой жёрдочки, не нуждаясь ни в полёте, ни в свободе.

Правда, и песен больше не поёт.

Но песен леди Сейкен и не надо.

Иногда мне кажется, что по-своему она даже любит меня и заботится обо мне — подобно жуткой старухе-колдунье из сказки, которая украла маленькую принцессу, заточила в башне и воспитывала как собственную дочь. Длинные волосы принцессы были волшебными, дарующими колдунье силу и вечную молодость. Иногда я думала, что когда девушка сбежала, а колдунья пыталась её вернуть, дело было не только в магии. Просто колдунья привязалась к пленнице — никого другого не было в её безрадостной чёрной жизни.

Длинные волосы так похожи на магические нити.

Пусть я не вижу ничего вокруг себя, но магию не могу не чувствовать. Исчерпавшись до самого дна души, она потихоньку начала восполняться, появляться заново. Немного иная, чем прежде, всё-таки потому, что напрямую связана с эмоциями, чувствами, переживаниями, которых я словно лишилась, уж не знаю, временно или насовсем. Мой пылкий, неугомонный, порывистый огонь стал неторопливой густой лавой, обжигающей и расплавляющей всё вокруг.

Я не знаю, для чего леди Сейкен просит меня сделать те или иные вещи. Но это и не важно. Те существа, живые и мёртвые, которые оказываются в поле моего воздействия, мне не знакомы и совершенно меня не трогают. Мне безразличны их лица и тела, их судьбы и желания, интересуют — если можно так сказать — только их плетения. Порванное я связываю воедино, целое зачастую разрываю, иногда — что-то перекраиваю, переставляю местами, иногда — убираю лишнее. В отсутствии какой-либо деятельности я даже с нетерпением жду очередных заданий, без которых, возможно, повредилась бы рассудком окончательно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Впервые я столь отчётливо разглядела действие магии жизневика. В отличие от меня, леди Адриана никакие плетения убирать и менять местами не может. Она только надстраивает и наращивает, бесконечно усложняя заданную природой и судьбой структуру. Но получающиеся магические конструкции — слишком громоздки и в силу этого ненадёжны и недолговечны. Например, полноценное воскрешение, которым леди так грезит. При наступлении смерти нити лопаются, истончаются и исчезают. Но не сразу — именно благодаря этому Корнелии Менел удалось весьма своеобразным образом спасти Джеймса. Однако "нарастить", буквально создать новое плетение "из ничего" на обрывках старого очень сложно. Действовать нужно одновременно магией смерти — погружая плетения в стазис, удерживая ещё жизнеспособные и удаляя уже бесполезные, и магией жизни — зашивая прорехи. Воссоздавая с ювелирной точностью прошлый рисунок, запуская регенерацию тела, и многое другое. Это при том, что обе магии отталкиваются друг от друга, точно магниты с одинаковыми полюсами.

Странно, если так подумать. У нас-то полюса как раз противоположные.

Одержимость леди идеей воскрешения из мёртвых мне не понятна, хотя она часто рассуждает на эту тему вслух в моём присутствии. Ей вроде бы нравится что-то мне объяснять и учить меня. Порой она сожалеет, что на все её реплики я только киваю и не задаю никаких вопросов. На мой взгляд, то создание, которое продолжит существование после этой кропотливой магической операции прежним всё равно не будет. Это ведь только кажется, что нити парят в воздухе вокруг, что можно восстановить пропажу, не поцарапав тончайшие стенки душевного сосуда. Но моего мнения по данному поводу никто не спрашивает, а мне не хочется говорить.

Насколько я поняла, много-много лет назад — несмотря на прекрасно сохранившуюся внешность, я имею в виду, прекрасную до моего огненного воздействия в прошлом году, леди прожила никак не меньше семи десятков лет — она тоже пережила свою незабываемую потерю. Потерю, которую не сохранила никакая магия, никакой стазис, так что не осталось ни надежды, ни даже призрака надежды. Кто это был? Ребёнок, возлюбленный, родственник? Или они все сразу?

Не знаю, я не вслушивалась. Мерно кивала головой, продолжая наблюдать свои внутренние мерцающие и сияющие видения, наслаждаясь отсутствием тоски по прошлому и тревоги по будущему.

Возможно, именно из отсутствия этих тревог воскрешение у нас с леди не получилось ни разу. Да, я примерно представляла себе последовательность событий и действия, да, честно выполняла то, что должна была — но всё-таки именно из-за столкновения наших полярно противоположных сил конструкции, выстроенные с таким трудом, рушились, точно карточные домики.

Возможно, дело было во мне.

Я теперь могла так много, знала так много, например, о той же резусцитации, заклятии воскрешения, из-за которого столько лет мучился сэр Лаэн. Тогда, раньше я представляла его жертвой магико-политических интриг, но на самом деле всё было не совсем так. Политика ректора Академии, направленная против экспериментов на людях, против бесконечного выкачивания сил из юных магов и их вливания в угасающую королевскую династию, разумеется, не добавляла ему популярности, но настоящей виновницей гибели и последующий бесконечных приходов маленького Лукаса к своему истерзанному отцу оказалась супруга ректора, маг жизни и достойная во всех отношениях ученица леди Сейкен. В результате отнюдь не покушения, а несчастного случая маленький Лукас оказался на краю жизни и смерти, и юная леди Лаэн весьма неудачно применила знания о запретном магическом ритуале. Фатально для себя, ибо это отняло слишком много её собственных сил, и крайне трагично для мальчика и его отца.

Иногда магия спасает жизни, иногда отнимает. Самое смешное, что магия смерти и магия жизни действуют, как правило, в направлениях, противоположных их названиям.

Но мне не смешно.

Мне никак.

***

Сегодня утром я гуляю по саду. Отсутствие зрения не мешает неплохо ориентироваться в пространстве, ни на что не наталкиваться и ничего не сбивать. Я вдыхаю запахи, ощущаю под пальцами шершавые стволы, мягкие травинки, полную соков и жизненных сил упругую мясистую листву.

Лето. Впрочем, я не уверена, что это моё первое лето здесь.

Леди Сейкен находится где-то рядом, её я тоже чувствую.

— Я бы так хотела взять тебя с собой в город, Джейма, — говорит она негромко. — Надо подумать об этом.

Киваю. Чувствую солнечные лучи на коже. Тепло.

— Не нужно, чтобы тебя кто-нибудь увидел. Да и меня.

Киваю. Несмотря на кажущуюся свежесть природы, чувствуются первые прохладные нотки. Лето движется к осени.

— Ты не хочешь спросить, зачем?

Киваю. Но леди всё-таки ждёт, и я послушно спрашиваю:

— Зачем?

— К двенадцатилетию принца Асверуса будет приурочена его коронация.

Киваю.

— В Тароле, да и других городах пройдут большие праздники, но сама коронация будет закрытой. Думаю, ты понимаешь, почему.

Киваю.

— Проклятие активируется, Джейма! Думаю, это будет потрясающее зрелище. Жаль, не для наших глаз.

Киваю.

Пахнет травой и землёй.

Всё, как всегда.

Всё, как обычно.

И все-таки что-то меняется. Я помню принца Асверуса. Помню свои визиты в королевский дворец. Помню приступ короля, изъеденную плоть адьюта под кожаной маской, лицо королевы, свою странную просьбу пригласить меня на день рождения наследника престола.

А почему коронация?

Впервые за столько — не знаю, сколько — времени я задаюсь вопросом "почему". И, наверное, совершенно случайно произношу его вслух.

— Король скончался, Джейма, — почти радостно произносит леди Адриана. Возможно, её радует проявление моего любопытства или доставляет удовольствие сама смерть Его Величества, не знаю.

Киваю по привычке. Мне не жаль, мне не грустно, но определённо как-то иначе, чем обычно. Чувствую, как отдаляется леди Адриана. Подхожу к ограде — она металлическая, с очень узким промежутком между толстыми прутьями. Я не смогла бы пролезть, даже если бы стала скелетом — череп застрял бы. Но я опускаюсь на колени и украдкой вытягиваю руку. Спустя несколько мгновений нечто округлое и твёрдое тычется мне в ладонь.

Оленёнок, питомец призрака Анны, увязавшийся за мной ещё на территории Академии, нашёл меня и здесь. Иногда мы общаемся с ним через ограду, заходить на территорию я ему не разрешаю. Поглаживаю костяную голову и думаю о детях.

Жизнь бывает несправедлива ко всем, но почему-то детей мне особенно жаль. Маленького Лукаса, который не прожил свою жизнь, только-только начал. Джейми, который стал, по сути, жертвой взрослых игр, амбиций, страхов и ревности. Сэмюэля Фокса, погибшего из-за случайности и, возможно, отчасти из-за той же сложной и запутанной истории отношений его родителей. И многих других.

Жизнь несправедлива ко всем, но именно дети — дети ни в чем не были виноваты.

Я так ничего и не вижу, но — мысленно — прикрываю глаза и посылаю импульс маленькому, привязавшемуся ко мне умертвию. Слабый, невнятный магический импульс, сама не могла бы сказать, с каким посылом, просьбой или мольбой. Но скелетик встряхивается, совсем как живой, и стремительно уносится прочь.

А я отворачиваюсь от ограды и возвращаюсь обратно.

Впервые за долгое время думая о том, каким будет следующий день.