Глава 30. Когда валят дуб, желуди тоже падают

Здрава умела бить. Кулак быстро и точно врезался Тьяне в челюсть. Боль прокатилась от зубов к макушке, и комната качнулась перед глазами. Во рту возник привкус крови. Удержавшись на ногах, Тьяна замахнулась в ответ. Ни попасть, ни напугать не рассчитывала. Лишь показать: так просто она не сдастся. Здрава, изящно скользнув в сторону, приняла боевую стойку. Ее поза обещала боль: топорщились, точно шипы, острые костяшки пальцев, а напружиненное тело демонстрировало готовность и умение драться. Тьяна почувствовала, как разжижаются мышцы, но все-таки сжала кулаки и подняла их к лицу.

– Хочешь добавки? – Маревка шагнула вперед.

– Довольно. – Голос Крабуха прозвучал негромко, но внушительно.

Здрава тотчас послушалась и отступила. Проведя ладонью по волосам, она будто сбросила лишнюю агрессию и вновь превратилась в уравновешенную и гордую маревку.

– Ступайте, – добавил мастер.

– Пойдем, Некос. – Здрава поманила приятеля рукой.

Он проскочил мимо Тьяны, взглянув из-под жидкой мышиной челки, и вслед за маревкой покинул комнату. Закладывать проход они не стали. Слишком торопились и беспокоились: не бросится ли кто-нибудь на поиски исчезнувшей первокружницы.

Тьяна не сомневалась: кое-кто бросится. Мару не пожмет плечами, когда она не придет к пансиону, и не уедет в город один. Он будет искать ее и неизбежно придет к часовне. Что будет тогда?

Тьяна оглянулась на разлом в стене, чувствуя нарастающую злую беспомощность. Тихо и стремительно подойдя сзади, Крабух с силой надавил ей на плечи. Он уже делал так раньше, но в этот раз в движении ощущалось беспощадное превосходство. Ноги подкосились, и Тьяна рухнула в кресло рядом с Полоком. Будто уловив чье-то присутствие, тот захрипел и забился в конвульсиях. Не получив помощи, быстро стих.

Мастер встал перед Тьяной и окинул ее взглядом, значение которого было трудно понять. Она тронула раскаленную челюсть, слизнула кровь с лопнувшей губы и исподлобья уставилась на Крабуха.

– Болит? – с участием спросил он, и Тьяна не к месту вспомнила, как мастер стоял перед ней на коленях и пытался привести в чувство. – Приложи что-нибудь холодное. Один из кристаллов.

– Обойдусь.

– Кабо шаба.

– Что теперь? Обольете «Сномаром» и оставите тут, по соседству с Полоком?

Мастер не ответил. Где-то глухо и напряженно тикали часы, пародируя Тьянин пульс. Крабух, не двигаясь, стоял перед ней – не слишком близко, но и не настолько далеко, чтобы она могла почувствовать себя в безопасности. Его правая рука не покидала карман пиджака, наверняка сжимая склянку с каким-то опасным составом.

– У каждого есть своя сильная сторона, – наконец заговорил мастер. – У Полока, например, усидчивость. У Морши преданность. А у тебя, пожалуй, самая главная. Любовь.

Тьяна с недоумением посмотрела на него. Услышь она такое от другого человека, в другом месте и в другое время, то несомненно бы фыркнула и отнесла сказанное к разряду пошлых глупостей. Главное – любовь. Ну конечно.

– О нет, ты не о том подумала. Любовь к ядам и языку, – пояснил Крабух. – Настоящая, идущая не от головы, а из нутра. – Он приложил ладонь к солнечному сплетению и приподнял уголки губ. – Меня это, признаюсь, подкупает. Поэтому я хочу поговорить с тобой. Объяснить, что происходит. К тому же я знаю, как ты трудилась, чтобы выбраться из захудалой Девы и оказаться в загнивающем Старике. Загнивающем, но все еще прекрасном. Это тоже подкупает.

Второй недоуменный взгляд полетел в Крабуха: кто мог рассказать ему, каким был ее путь из Девы в Старика? Решение о переводе принимали настоятель, настоятельница, старший мастер и старшая мастерица – только они знали обо всех дополнительных заданиях, тестах и проверках, которые изо дня в день проходила Тьяна. А о ночах, проведенных над книгами под светом тусклой лампы, было известно лишь Власте.

– Настоятель Брог не слишком внимательно следит за личными делами студентов, – сказал Крабух, – а я люблю на досуге их почитывать. Все ищу алмазы, чтобы превращать их в бриллианты. – Он выразительно посмотрел на Тьяну.

– Если вы хотели что-то объяснить, самое время начать. – Не позволив комплименту закрасться в сердце, она скрестила руки на груди.

– Друд хесшо, друдида люнга. Как бы ты перевела это, Тьяна?

Крабух не был бы Крабухом, если бы сразу перешел к сути. Тьяна знала мастера совсем недолго, но уже усвоила: он не обходится без мистерианского. А следовательно, без загадок.

Полок задергал ногами, пытаясь сбежать из кошмара, и застонал сквозь зубы. Его бы к Гнев, да поскорее. Она поможет – Тьяна в этом не сомневалась. Гневлида была так убедительна, когда рассказывала, как вызвать слезы. У нее точно получится разбудить Моршу, а затем и Полока.

Им бы только выбраться отсюда.

Тяжело вздохнув, Тьяна перевела:

– «Когда валят дуб, желуди тоже падают».

– Заметь, я не сократил ни одного слова. Сделал тебе послабление. – Крабух тонко улыбнулся. – Что означает эта идиома?

– В осском есть похожая: «Лес рубят, щепки летят». – Тьяна наморщила лоб. – Когда делаешь что-то большое, неизбежны жертвы.

– Направление мысли верное.

«Направление мысли верное, как говорит мастер Крабух, до того, как влепить низший балл», – в памяти эхом прозвучали слова Еникая, и Тьяна поежилась от странного чувства: это было совсем недавно – и невозможно давно.

– Желуди – не щепки. – Мастер покачал головой. – В осском жертвы будто нарочно принижаются. Мистерианцы иначе смотрели на мир. Ты рубишь дуб, но он продолжает жить в своих семенах. – Крабух поднял указательный палец. – Кто знает, возможно, на месте одного дерева вырастут два или три. Все станет лучше, чем было.

– Смерть Велимира и Млады сделала все лучше, чем было? – Тьяна вздернула подбородок.

– Да, – спокойно и без раздумий ответил Крабух.

Подсев к столу, он посмотрел на Полока, а затем снова на Тьяну.

– Твой жених был способным молодым человеком, но я ошибся, пригласив его в культ.

– Вэл? – с недоверием уточнила Тьяна. – Способным?

– Не удивлен, что Горски не рассказывал тебе об учебе. С его-то отношением к женщинам, – поморщился мастер. – Он вступил в культ, когда был на втором круге. А в этом году, в первый учебный день, выиграл поединок с Полоком. Бесун Горски был действительно хорош и почти не опасен. В отличие от ставки. – Крабух на мгновение опустил глаза, а когда поднял их снова, Тьяна вдруг поняла, к чему он ведет.

Поняла, но не поверила. В горле и груди нехорошо запекло, как случалось от полуденного южного воздуха. Тьяна кашлянула, губу резанула боль, и на кончике языка появился железный привкус.

Нет, Вэл, конечно, был подлецом. Но не настолько же.

– Он попросил, – Тьяна сглотнула: каждое слово давалось с трудом, – что-то сделать с Младой?

– Да. Полок проиграл и обязан был выполнить условие.

– Какое? – уточнила она и посмотрела на культиста, мокрого от пота и бледного до синевы. На этот раз Тьяна не чувствовала жалости. – Убить Младу? Или избавиться от ребенка?

– Требух была беременна? – В голосе мастера прозвучало неподдельное изумление. – Паф. Это многое объясняет. Горски утверждал, что она не оставляет его в покое, преследует и шантажирует. В перспективе это могло сказаться не только на его обучении, но и на культе.

– Ложь! – бросила Тьяна. – Млада ничего такого не делала. Она хотела уехать в Оссу.

– Вполне вероятно. Наш общий знакомый, видимо, судил людей по себе. Могу предположить, что он велел Требух избавиться от ребенка, та воспротивилась, сказала, что уедет, родит и воспитает сама. Горски просто ей не поверил. Он ведь собирался жениться и заводить детишек кое с кем другим, внебрачный ребенок стал бы для него обузой.

Тьяне захотелось спрятать лицо в ладонях, а следом – влепить Крабуху пощечину, но она сдержалась. Руки обледенелым замком лежали на груди.

– Как вы могли допустить это? – Дрожь прокатилась по ее телу: от щиколоток до самого горла. – Можно было отказать ему. Остановить. Сказать, что так нельзя!

– Без сомнений. Без споров. Принимая последствия, – напомнил Крабух. – Наша заповедь.

– У всего должны быть границы, – прорычала Тьяна.

– Строить можно только что-то одно: либо новый мир, либо заборы. Друд хесшо, друдида люнга.

Тьяна поперхнулась бессильным гневом и, помолчав, выдавила:

– Что стало с Велимиром?

Крабух тронул узел галстука, явно раздумывая, не ослабить ли его.

– Исправлять ошибки – работа учителя, – возвестил он и слегка наклонил голову.

– Вы? – выдохнула Тьяна, и в этом коротком слове уместилось слишком много эмоций: от первичного изумления до понимания, что только так и могло быть.

– Смерть Требух стала нам всем уроком. Не думай, что ставка Горски никак не повлияла на моих подопечных и на меня лично. Наша заповедь нерушима, она – единственный гвоздь, на котором все держится, так устроены культы. Так устроена жизнь. Если отринуть эту догму, смерть Требух утратит последний смысл. Млада станет щепкой, а не желудем. – Крабух сделал паузу, чтобы сказанное улеглось в Тьяниной голове. – Тем не менее после случившегося я понял: нужно что-то менять. Тщательнее отбирать людей. Смотреть не только на способности, но и на человеческие качества. Да, смерть Требух повлияла на всех нас. Полока и вовсе замучила совесть.

Уловив свое имя, юноша замер на мгновение, с трудом втянул воздух и проскулил: «Мамочка».

– Младу убили здесь?

– Да. Горски пригласил ее в часовню, чтобы поговорить, но Требух встретил Полок. Привел сюда, дал стакан воды, но не простой – млечной. Ты знаешь. Выпив, Млада уснула. Все случилось быстро и без боли. Велимира не было, он пришел позже. К этому моменту я уже знал, как следует с ним поступить. Все остальные тоже. Подливать «Кровобег» в напиток не имело смысла, он слишком влияет на вкус. Полок, как самый сильный из нас, схватил Горски, а я сделал то, что следовало.

Замок, висящий на груди, раскрылся и обрушился на колени. Взгляд скользнул по стенам, своду потолка, мебели и вещицам, что наполняли пространство и придавали ему особый дух. Здесь умерла Млада – и все-таки эта тайная каморка оставалась притягательно-прекрасной в глазах Тьяны. Как комната из подростковой мечты. Как место, где она могла бы стать своей.

Таблицы взаимодействия компонентов соседствовали с потемневшими от времени натюрмортами – на каждом были либо флаконы с бесунами, либо букеты ядовитых растений. Рядом с мерцающими кристаллами желтели колбы с заспиртованными гремучниками[31]. За стеклянными дверцами шкафа угадывались пузырьки разных форм и оттенков, а с нижних полок манили потертые корешки книг.

Тьяна поймала себя на мысли, что при других обстоятельствах неизбежно примкнула бы к культу. Разделила его ценности. Приняла участь. И если бы ей повезло выжить в их опасных играх, открыла бы новый яд.

Тьяне было близко и понятно все в этой комнате. Кроме убийства, которое здесь произошло.

Теперь она желала только одного: чтобы этого места больше не существовало. Тьяна попала сюда не случайно. Она пришла, чтобы все разрушить.

Крабух недоговаривал. Смерти Млады и Велимира были нужны и полезны ему. На чем, как не на крови, держатся секты? Убийство схватывает лучше клея и крепче цемента. Измарай руки вместе с товарищем, и вы станете ближе, чем родственники. Мастер не говорил ничего такого, но Тьянино чутье кричало: Крабух всегда действовал в своих интересах.

– Вы меняли рецептуры бесунов, чтобы они становились менее смертоносными, но человек опаснее любого яда, – произнесла Тьяна и, кивнув самой себе, тяжело уставилась на мастера. Впрочем, она почти не видела его. Не желала видеть. – Если бы вы знали, что Млада беременна, все равно позволили бы ее убить?

– Сослагательное наклонение – единственная глагольная форма, которая есть во всех языках мира, – заметил Крабух, и они надолго замолчали.

Все должно было чем-то закончиться. Как-то разрешиться. Тьяна мысленно взвешивала варианты. Что ей нужно сделать? Наброситься на мастера, попытаться сбежать, прыгнуть к шкафу – в надежде, что под руку подвернется опасный бесун? Глупости.

Однако надо было что-то предпринять. Если она не нарушит тишину, Крабух неизбежно спросит: «Ты с нами, Тьяна, или против нас?» Не этими словами, так другими. А самое главное – у нее не получится обмануть его.

Молчание все сильнее давило на диафрагму – и Тьяна решилась. Она открыла рот, чтобы вывалить на мастера новость о своем отравлении и повернуть разговор в другое русло, но неожиданно из зала часовни донесся шум. Кто-то крикнул, послышался треск дерева, а следом поднялся разноголосый гвалт. Там были люди. Много людей.

Крабух настороженно прислушался. Его черты заострились, зрачки расширились. Сейчас он напоминал песчаного лиса – хитроумного южного зверя, что всегда просчитывал риски, а потому был почти неуловим и ненавистен фермерам.

– Похоже, преимущество теперь на другой стороне, – задумчиво проговорил мастер. – Нас скоро найдут.

Тьяна тоже прислушалась и отчетливо уловила голос Еникая. Он что-то громко требовал, но слов было не разобрать. Легкие расперло от глубокого и резкого вдоха.

А как же Мару? Он с Еникаем? Или…

Мысль оборвалась, когда Тьяна заметила: мастер сжал что-то в кармане пиджака. Пузырек, наверняка пузырек! Крабух взглянул на Тьяну и резко поднялся. Вдавив лопатки в спинку кресла, она уставилась на него снизу вверх. Дыхание сбилось. Пальцы до боли вцепились в обивку. Кулаком не дотянуться, да и смысла нет, а вот ногой можно попробовать.

Рука мастера вынырнула наружу – и оказалась пуста.

– Ты поймешь, – сказал он и, наклонившись, зачем-то обхватил столешницу. – Когда это случится, найди меня. Алмазы должны становиться бриллиантами.

Тьяна не сразу поняла, что делает Крабух. Его пальцы крепко сжали черный шестигранник и повернули его. Натужный скрежет ударил по ушам, пол вздрогнул под ногами. Тьяна заозиралась по сторонам и заметила, что ковер, лежавший подле стола, просел под собственным весом. Крабух откинул его, обнажив круглый лаз. Из подземелья пополз запах влажных камней, плесени и векового запустения.

Встряхнув пальцами, мастер шагнул к проходу. Вниз вели проржавелые ступени-скобы, привинченные к стене, – они тут же заскрипели под его ногами.

Опустившись по грудь, Крабух поднял взгляд на Тьяну, и она выпалила:

– Я вас никогда не пойму. Мне казалось, что можно убить человека ради своего спасения, но это не так. – Она вспомнила, как бросилась к Велимиру с противоядием, и горько усмехнулась. – Знаете, я сама собиралась отравить Вэла, но не смогла бы. И это не слабость. Наоборот.

В глазах мастера сверкнул интерес: возможно, в этот миг он сложил вместе кусочки мозаики и догадался, что Тьяна отравлена «Любомором». Однако у Крабуха совсем не осталось времени на разговоры. Гул голосов становился все громче, и Тьяна слышала торопливые шаги.

– Мы убивали не ради себя, – сказал Крабух. – Только для высшего блага.

– Это еще хуже.

Мастер вдруг улыбнулся, беспечно и молодо, как человек, у которого все впереди – и исчез во тьме. Стол-механизм оглушительно щелкнул, и на лаз наползла каменная плита. Поддавшись порыву, Тьяна бросилась на пол, попыталась подцепить ее ногтями, но бесполезно – панель встала как влитая. Ударив по ней ладонью, а затем кулаком, Тьяна уселась на ковер и обхватила колени руками.

Конечно, бежать за Крабухом было бессмысленно. Единственный шанс поймать его: дождаться подмоги, затем распределиться вдоль побережья и попытаться перехватить мастера, когда он попытается покинуть остров. Получится? Тьяна почти не сомневалась: Крабух сумеет скрыться. Развеется, как мираж, оставив после себя славу таинственного, умного и привлекательно-опасного мастера.

«Алмазы должны становиться бриллиантами», – прозвучало в ее голове.

Тьяна сглотнула и, оторвав взгляд от плиты, увидела Мару.

Его лицо было в крови.