Глава 32. «Совет» и «исконники»

Лучи солнца скользнули по лицу Медовича, заставив ресницы и брови вспыхнуть накаленной медью. Его взгляд оторвался от Тьяниных губ, взлетел к глазам и застыл в ожидании. Глотнув запах водорослей с привкусом старой пристани, Тьяна продолжила:

– Как ты узнал о заговоре древних родов? – Она старалась не выдать голосом волнение.

– Что ты имеешь в виду? – Мару склонил голову набок.

– Когда мы были у Яблоньки, ты утверждал, что ничего не знаешь, и уговаривал ее рассказать правду. Но ты сам привел нас в поселение, значит…

– Это ты привела нас туда, – мягко перебил Медович.

– Да, но не я узнала про клуб и Луку. И тем более – про заговор, – заметила Тьяна и подалась назад, отчего его руки соскользнули с ее талии. – Откуда у тебя информация?

Ударил колокол, оповещая об отбытии, и паром ступил на волны. Палубу качнуло, еще больше отдалив Тьяну от Мару.

– Помнишь, что рассказывала моя мать? – Между его бровями появилась морщина, похожая на акут[32]. – Обо мне.

– Ты про Арку? Она говорила, что тебя положили туда из-за навязчивых мыслей.

– А еще она сказала, что я такой с детства, – добавил Мару. – Это правда. И кстати, я не лежал в Арке. По крайней мере, не так, как это обычно представляют. У меня был небольшой дом на территории врачевальни, отгороженный от корпусов с другими пациентами.

Тьяна представила Мару, глядящего из окна с решетками, и почувствовала, что начинает злиться. На Осславу – за то, что упекла сына в психушку. И на себя – за то, что кренится под порывом жалости и отклоняется от темы.

– Тебя там… – она не могла не спросить, – не мучили?

– Нет, ничего такого. Было почти неплохо, не считая одной прогулки в день, необходимости глотать таблетки, бесконечных рыбных супов и изоляции. А, да, еще книги. Читать можно было только литературу, не наводящую на лишние мысли. Зато меня избавили от занятий у мастера Трутника. Он ведет ядовитую ботанику, так что, к твоему счастью, вы с ним не пересечетесь.

Медович не взывал к сочувствию, наоборот, старался подчеркнуть, что на его долю выпало не так уж много тягот, но Тьяна понимала: он жил там, как птица в золотой клетке.

– Пока ты не решила, что я увожу разговор в другую сторону, поясню: я заговорил о матери не просто так. В Арке меня не покидала мысль: почему только сейчас? Почему она не отправила меня на лечение раньше, если всегда считала душевнобольным? Может быть, мать жалела меня, потому что я был ребенком. А может, я тогда не представлял опасности.

– Думаешь, Осслава – одна из заговорщиков?

Мару прищурил глаза и неуверенно качнул головой. Его подбородок окаменел, выдавая стиснутые зубы, и тело утратило былую расслабленность: собралось, напряглось, точно заковалось в невидимый панцирь. Тьяна видела: Медовича терзают сомнения. Он годами носил их внутри, а те грызли его душу. Иногда пресыщались и засыпали, но потом набрасывались с новой силой. Как сейчас.

– Может быть, – произнес он. – Или отец.

– А он…

– Умер. Давно. – Медович перевел взгляд на океан. – Ты спросила, как я узнал о заговоре, но дело в том, что мне действительно ничего не известно. Есть лишь набор фраз и событий из моей памяти, которыми можно жонглировать как угодно. Чтобы объяснить, придется начать издалека. – Он сделал короткую паузу. – Мне было семь, я катался на коньках в парке, а когда подъехал к ограждению, кто-то схватил меня за руку. Это был мужчина средних лет, хотя тогда он показался мне стариком. Внешность – осская, вроде бы ничего примечательного, но что-то в нем было странное. Неправильное. Его лицо… на него будто натянули чулок. Казалось, если сдернешь – увидишь другое.

Тьяне тотчас вспомнились Лука и Яблонька – их мистерианские облики, скрытые под масками типичных оссок. Она до сих пор не знала, как у нее получилось увидеть их истинные лица. Возможно, помог проницательный взгляд отличницы. А может, повлиял «Любомор» – отогнул для умирающей краешек реальности. В любом случае Тьяна была уверена: маски на мистерианках сидели крепко и мало кому удавалось сдвинуть их в сторону.

– Тот мужчина сжал мою руку, не давая сбежать, – продолжил Мару, – и сказал: «Ну здравствуй, звереныш. Мать кормит тебя молоком, но скоро научит охотиться. Если бы я мог растопить лед под тобой, то сделал бы это и наступил на головенку, не позволяя всплыть». Каждое слово отпечаталось у меня в памяти. А в конце он добавил: «Я рад, что не могу».

Тончайшие иглы пронеслись по Тьяниной коже. Воображению не составило труда нарисовать маленького Мару с широко распахнутыми глазами и вихрами, выбившимися из-под шапки. Представить его страх, непонимание и судорожные попытки вырваться. Слова незнакомца звучали по-настоящему зловеще.

– Я кое-как вывернулся и унес ноги. А потом заболел. Не знаю, было ли это связано с его прикосновением или с тем, что я бежал до дома в распахнутом пальто и одних носках. Коньки-то я снял, но с перепугу забыл обуться. А наутро проснулся с ломотой в теле…

Он продолжал рассказывать, глядя на океан, а в голове Тьяны писались картины – словно там завелась крохотная Власта с кисточками и холстами. Постепенно рисунки начали оживать, наполняться звуками, запахами и ощущениями. Тьяна словно проживала болезнь вместе с Мару.

…Казалось, за ночь кто-то открутил ему голову, а вместо нее приделал свинцовый шар. Тяжеленный – не оторвать от подушки. Мальчик пытался открыть глаза, но веки поднимались слишком медленно, и он бросил эту затею. Во рту и горле стояла сушь, а тело было мокрым. Ночная рубашка липла к груди и бедрам, от наволочки несло влагой. Кровать покачивалась, и с каждым ее движением Мару все больше увязал в матрасе, точно в иле.

Веки все-таки послушались, и через тонкую замутненную щель мальчик увидел маму. Склонившись над ним, она коснулась губами мокрого лба и с ужасом выдохнула:

– Ты весь горишь!

Мару мысленно возразил: «Нет, мама, я тону».

Лихорадка накатывала волнами и утаскивала его все дальше от берега. Мальчик то погружался в беспокойный сон, то просыпался от дрожи и удушья. Его вылавливали, обтирали, переодевали, поили горькими отварами, но он вновь ускользал.

В одно из пробуждений Мару услышал отца – тогда он еще был жив, но редко посещал жену и сына, предпочитая уединение в загородном доме. Мальчик не скучал по нему, ведь их встречи всегда носили печать отчужденности, и все-таки голос отца подцепил сознание на крючок, заставив задержаться на поверхности. Прислушавшись, Мару понял, что в комнате находится кто-то еще. Не мама. Второй мужчина.

Незнакомец произнес:

– …жест доброй воли. – Начало фразы ускользнуло от Мару.

– Это неопасно? – спросил отец.

– Вы не доверяете нам?

– Он мой наследник. Единственный.

– В том-то и дело. – Что-то скрипнуло, вероятно кресло. – Подумайте, сколько детей умирает каждый день. Смертей могло быть гораздо меньше, если бы не мы. Весь мир мог быть куда более приятным местом, если бы опять-таки не мы. – В голосе звучала фальшивая вкрадчивость, смысл сказанного ускользал от Мару, но сами слова оседали в памяти. – Вам придется принять это бремя. Наше соглашение – привилегия, но также и тяжкий груз. Если у вас есть хоть доля сомнения…

– Нет, – ответил отец, ни секунды не мешкая. – Я сделаю все, чтобы мой сын выжил.

– Мальчик не спит, – вдруг бросил незнакомец.

Мару не понял, что его выдало. Обессиленный, он лежал неподвижно, с закрытыми глазами и не издавал ни звука, если не считать хриплого дыхания.

Чувствуя, что нельзя дальше притворяться, мальчик слабо протянул:

– Мама?

Он нарочно позвал ее, хотя прекрасно знал, что матери нет в комнате.

– Сын, – отец тенью надвинулся на Мару. – Когда ты очнулся?

– Сейчас.

– Тут врачеватель. Ты скоро поправишься. А пока спи.

– Я увидел все, что нужно, – произнес незнакомец; снова скрипнуло кресло, а следом половица. – Продолжим в вашем кабинете.

Мужчины покинули детскую, и Мару снова нырнул в сон. Ему привиделось, что его охватывает ледяная вода и со всех сторон через темную толщу к нему тянутся детские руки. В голове бесконечно крутились два голоса. Один говорил: «Если бы я мог растопить лед под тобой, то сделал бы это и наступил на головенку, не позволяя всплыть», а второй повторял: «Подумайте, сколько детей умирает каждый день. Смертей могло быть гораздо меньше, если бы не мы».

Лихорадка прошла через три дня…

Мару замолчал, и Тьяна прерывисто вдохнула.

– Ты не знаешь, как тебя вылечили?

– Я даже не знаю, состоялся ли тот разговор на самом деле. Всю жизнь меня убеждали, что его не было.

– Убеждали? Значит, ты рассказал о нем матери?

– Не сразу. Вначале я спросил о врачевателе, который приходил к нам вместе с отцом. Она удивилась. Или сделала вид. А потом сказала: «Папа тоже заболел и давно не приезжал в город». Я поверил, но во снах продолжал слышать голоса тех мужчин и видеть мертвых детей. Спустя пару недель я не выдержал и снова попытался поговорить с матерью. Она ушла от ответа. Незаметно это стало нашей маленькой традицией: я старался вывести ее на диалог, а она – увести меня в сторону.

– А как же отец? С ним ты не говорил?

– Он умер вскоре после того, как я выздоровел. Можно сказать, подтвердил слова матери о плохом самочувствии.

Тьяна кивнула: она и не сомневалась, что эта нить оборвется.

– Спустя какое-то время кошмары прекратились, – продолжил Медович, – но покой не вернулся. Ничего не добившись от матери, я стал спрашивать других людей. Искать следы. Собирать подсказки. Делать выводы. Как ты знаешь, этот путь привел меня не к истине, а в Арку. Дважды. Когда меня выпустили во второй раз, я не сел в «Еллинек», присланный матерью, а поймал таксомотор и поехал в Низ. Хотелось забыться, но получилось иначе. В одном баре я услышал историю, сильно напомнившую мою собственную. У таксиста заболел сын, врачеватели ничего не могли сделать, но нашлись люди, которые посоветовали ему посетить жас-клуб «Аромат ночи». Через три дня мальчик выздоровел. Я начал наводить справки и узнал, что есть некая группа, которая помогает людям – в основном женщинам и детям. Так у меня появилась зацепка. А потом я встретил тебя. – Он провел пальцами по запястью Тьяны. – Что скажешь, Островски? Может, мне все привиделось?

Она прямо посмотрела Мару в глаза и, покачав головой, сказала:

– Твоя история все расставила по местам. У меня есть предположение. Я не сомневаюсь в его правильности, но…

– Еще бы, – хмыкнул Медович.

– Ты знаешь, чем занимались Крабух и его культисты?

– Экспериментировали с ядами.

– Да, но что конкретно они делали?

Мару пожал одним плечом и не стал строить догадок. Он видел: Тьяне они не нужны. Ей надо было выговориться. Поделиться своим озарением.

– Культисты пытались усовершенствовать бесуны. Сделать их менее ядовитыми, а в идеале – полезными для тех, кто их принимает. – Она позволила себе краткий вздох и быструю мысль: «Крабух – Хитвиков гений». – Мастер переводов интуитивно пришел к тому, что существовало задолго до него. Существовало, но скрывалось. Почему Яблонька выжила после «Огнетвора»? Да потому, что это был другой «Огнетвор». Правильный. С помощью него можно дышать огнем и не умирать. – Тьяну охватила дрожь возбуждения, как перед самыми интересными экзаменами. – Мы из поколения в поколение воспроизводили неверные рецептуры – и это не могло произойти случайно. Кто-то устроил все таким образом, чтобы общим достоянием стали только опасные бесуны, а другие, полезные, остались в тени. Вернее, сосредоточились в руках небольшой группы избранных.

– Древние роды, – кивнул Медович. – Думаешь, меня спас один из таких бесунов? А сына таксиста?

– Тоже. Только ему помогли другие люди. – Тьяна потерла лоб, подгоняя мысли. – Откуда древние роды узнали о бесунах? От мистерианцев. Думаю, какие-то осколки исконного народа сохранили знание о полезных магических ядах. Вот так и получилось, что, с одной стороны, о них сейчас знают древние осские роды, а с другой – мистерианцы, выжившие после столкновения с нашими предками.

– Выходит, тот мужчина, посетивший отца, был представителем условного «совета» древних родов. А другой, схвативший меня на катке, принадлежал к кругу «исконников». Он был мистерианцем, замаскированным под осса. Как Лука.

– Так и будем их называть, чтобы не запутаться. «Совет» и «исконники».

– Остор Ястребог, похоже, примкнул ко вторым, – заметил Мару, бросив на Тьяну вопросительный взгляд.

– Видимо, так. А значит…

И они вместе закончили:

– В его могиле лежат доказательства.

У Тьяны больше не осталось ни сил, ни смысла сдерживаться, и она шагнула к Мару. Он провел щекой по ее щеке, носом коснулся носа, но оставил губы без внимания. Оба знали: сейчас разговор важнее поцелуев.

– Ты права. Ты абсолютно права, – произнес Медович.

«То, что вы сотворили с моим народом, – непростительно, но понятно. То, что сделали со своим, – просто подло», – вспомнились Тьяне слова Яблоньки. Древние роды обворовали других оссов-переселенцев, на века создав опору для своего благосостояния. Так ли она нерушима, эта опора, – вот что им предстояло выяснить. Отыскать улики в могиле основателя, изучить их и обо всем рассказать Еникаю. Пусть напишет статью и отнесет в «Вельградские времена». Что будет дальше? Мысли о будущем отзывались страхом. Одно было ясно: мир перевернется.

Палуба закачалась под ногами – и Тьяна не поняла, виновато ли в этом волнение океана или ее собственное.

Вцепившись в Мару, она сказала:

– Меня с детства мучил вопрос, почему бесуны несут только смерть и разрушение? Почему они созданы для войн, политических переворотов, мести и мучений? Вот у нас есть яд – предположим, смесь красавки и мухомора. Почему заговор не превращает его во что-то фундаментально иное? Какой смысл делать смертельное еще более смертельным? Куда интереснее превратить его в нечто противоположное. – Она почувствовала, как полыхнули глаза.

– Люблю твой мозг, Островски, – признался Мару, глядя на нее как завороженный.

– Да я сама его люблю, – отмахнулась Тьяна. – Значит, тот человек из «совета» предложил твоему отцу какой-то лечебный бесун. А взамен, видимо, потребовал хранить все в секрете и подчиняться указам сверху. Интересно, какими еще рецептурами обладает «совет»?

Фантазия собиралась сорваться вскачь, но Тьяна усилием воли остановила ее.

– А что, если отец умер не от лихорадки? – задумчиво произнес Медович и прищурил глаза, то ли от бриза, то ли пытаясь скрыть эмоции. – Мои расспросы могли навлечь на него неприятности?

Именно так Тьяна и думала, но решила оставить мысли при себе. Вся эта история неслабо потрепала Мару нервы. Ему было всего семь, когда огромная темная тайна задела его крылом, и Тьяна не собиралась отдавать ей Медовича на растерзание.

– Неважно, что было в прошлом, – сказала она. – Нам надо исправить настоящее.

– Сегодня мы сделаем это. По крайней мере, положим начало, – пообещал Мару и притянул ее к себе. – Раскопаем могилу Старика и узнаем правду.

– Похоже, мы нарушили твой план, – с улыбкой заметила Тьяна. – «Любомор», бар, сон, потом заговор. Помнишь?

– Да, покупка бара, к сожалению, откладывается. Как и сон. А вот разобраться с заговором и твоим отравлением, думаю, получится параллельно.

– Может, все-таки расскажешь, как ты собираешься меня спасать? Мой мозг, которому ты, между прочим, признался в любви, мог бы помочь в этом.

– Нет. Он будет только мешать. – Мару невесомо поцеловал Тьяну в висок и прошептал: – Ты мне веришь, Островски?

Заглянув внутрь себя, она увидела неразумный, нелогичный, но честный ответ и выдохнула:

– Да, Медович.

Прозвонил колокол, оповещая о прибытии в порт Вельграда.

Сойдя на берег, Тьяна и Мару условились какое-то время не обсуждать заговор. Столичные улицы обладали чутким слухом и цепкой памятью. К тому же тайна была настолько большой и тяжелой, что ее обсуждение походило на перебрасывание мраморного шара. В любую секунду он мог выскользнуть из слабых рук и покатиться, разрушая и подминая под себя все вокруг. И Тьяна, и Мару понимали: им нужно быть осторожными с новым знанием.

Лавка торговца, куда Гнев отправила их, находилась на границе между Низом и Средней – в районе Перешеек, где успешно уживалось неуживаемое. Богемно-рабочая суета, свойственная Низу, встречалась с деловитостью и амбициями Средни. Над узкими зданиями из темно-красного кирпича, что приваливались другу к другу наподобие закадычных друзей, воспаряли каменно-металлические небоскребы. По сравнению с Низом, здесь было больше кофеен, чем баров, а клубы предпочитали именоваться театрами.

Именно в Перешейке, как Тьяна слышала от Власты, рождались самые непостижимые заведения – например, ресторан, где не подавали мяса, или спортивный зал для владельцев собак, куда стоило приходить только вместе с питомцами. Новое место появлялось, гремело три-четыре месяца и незаметно исчезало, уступая дорогу чему-то еще более причудливому.

Власте нравились местные галереи. Сокровенной мечтой подруги было выставляться на Верху, на Семи Верстах, но Перешеек, по ее словам, неплохо подходил для старта художественной карьеры. На здешние выставки, конечно, почти не захаживали почтенные представители древних родов, но зато забегали их молодые наследники.

Вспомнив о Власте, Тьяна ощутила укол совести. Она снова приехала в Вельград, но даже не подумала навестить подругу. Оставалось лишь пообещать себе, что они обязательно встретятся, когда все закончится.

– Пришли, – сказал Мару и толкнул дверь под вывеской «Специи и травы».

В нос ударила смесь запахов. Кардамон, ваниль, корица, анис и – что было неожиданно – жареный цыпленок. Неуместная нотка быстро нашла объяснение: торговец обедал. Он стоял за прилавком и, склонившись над замасленным бумажным пакетом, выуживал оттуда кусочки курятины. Волосы лавочника лоснились так же, как пальцы, и Тьяна надеялась, что он не пользовался головой как салфеткой. Мужчина выглядел небрежно: плохо выбрит, на переднике – пятна, а у рубашки – истрепанные желтые манжеты. Да и лавка была под стать торговцу. На полках, без всякого порядка, громоздились пыльные керамические кувшины, горшки с отбитыми ручками и мутные банки. На полу валялись латаные мешки с орехами и сушеными травами. Вдоль стен висели связки чеснока, корни имбиря и гирлянды острого перца, а между ними поблескивали паучьи канатные дороги.

– Закрыто, – бросил мужчина, не отрываясь от еды.

– Мы вас не задержим, – сказал Мару.

– Все так говорят, – произнес торговец и принялся обсасывать косточку.

– Мы за заказом Гневлиды Медович.

– Пха! Пусть тогда сама и приходит, – мужчина смерил Мару взглядом. – И вообще, студентишкам я ничего не продаю, ненадежный вы народец.

– С чего вы взяли, что мы студенты? – Тьяна старалась, чтобы это прозвучало как: «Что за нелепое предположение».

– Кого ты пытаешься обдурить, девчуля? – Торговец шутливо погрозил ей косточкой. – От тебя за версту разит книжульками.

Тьяна сомневалась, что он мог унюхать хоть что-то в своей лавке, где от запахов буквально не было продыху. Она уже собиралась озвучить свою мысль, но тут лавочник пригляделся к ней, странно ухнул и добавил:

– К тому же я тебя знаю. Ты из Девы.

Тьяна не сдержала удивления на лице.

– Ишь как мордашка-то вытянулась. – Торговец хохотнул. – Я тебя уже третий день вижу, девчуля. В косыночке, с книжулькой. Все чин чинарем.

Тьяна посмотрела на Мару: может, он что-нибудь понял? На медовичевском лице в равных пропорциях смешались озадаченность и интерес.

– Уверена, мы никогда не встречались, – произнесла Тьяна. – Тем более я уже не учусь в Деве.

– А, так ты бросила? – уточнил мужчина, и в его голосе послышалось одобрение. – Вот и правильно. От академишек этих только мозги набекрень. – Покрутив косточкой у виска, он швырнул ее обратно в пакет. – Подработку не ищешь? А то я уже привык видеть тебя каждый день.

– Мы с вами никогда не встречались, – с раздражением повторила Тьяна.

Торговец хмыкнул и большим пальцем указал себе за спину.

– Пошли в подсобку, сама все увидишь.

Мару шагнул вперед:

– Она с вами никуда не пойдет.

– Ишь защитник, – фыркнул мужчина, а затем качнул головой и как-то по-теплому усмехнулся. – А вообще молодец, правильно, девчуль надо беречь. Пошли вместе, заодно, так уж и быть, Гневлидин ящик возьмете. Я сегодня добрый.

Лавочник вытер пальцы о передник – на нем и так было достаточно пятен, так что пара новых не изменила картины – и откинул панель прилавка. Мару зашел первым, Тьяна – следом. Толкнув низенькую дверь между стеллажами, торговец скрылся в подсобке.

Небольшое помещение встретило полумраком и застоялым теплом. В воздухе висел плотный дух прелой древесины и сушеного укропа. Вдоль стен стояли ящики, прикрытые мешковиной, и разномастные бочонки. Тьяна огляделась, но не заметила ни одной подсказки: что мужчина имел в виду, говоря о встречах, которых не было? Может, он сумасшедший? Почему-то ей так не казалось. Тьяна с удвоенным вниманием принялась осматривать каморку.

– Вот ваш ящик. – Торговец легонько пнул по деревянному коробу. – А вот тут второй выход, – продолжил он, и Тьяна услышала, как за спиной скрипнули петли. – Ну, что я говорил?

– Там действительно ты, – странным голосом произнес Мару.

– Что? – выдохнула Тьяна и обернулась к нему.

Медович стоял в проеме, охваченный светом, и смотрел вперед.

– Там ты.

Нахмурившись, она шагнула к двери и выглянула наружу. Второй выход вел на соседнюю улицу. Снаружи ездили машины, катились телеги и спешили по своим делам прохожие. Ничего необычного. Тьяна проводила пару девушек взглядом и почувствовала нарастающее раздражение: она что, взаправду пыталась заметить в толпе саму себя?

Посмотрев на Медовича, Тьяна решила высказать все, что думает о его шутке. А он, мягко взяв ее за плечи, развернул лицом к улице и сказал:

– Наверху. Слева.

Тогда Тьяна увидела. И не поверила глазам.