Глава 33. Старь и новь

На серой косынке лежал косой солнечный луч. Взгляд был устремлен вниз, на книгу в руках – закрытую, но не до конца: палец служил закладкой. Тьяна помнила, на какой главе остановилась: «Слова с ударением на последний слог». В тот момент, стоя у окна главного корпуса Девы, она с досадой думала: «Почему я здесь? Я же лучше. Лучше их всех». Мысль ясно читалась на лице, но Тьяна не знала об этом. Как и о том, что подруга незаметно набрасывала ее в тетради.

Власта прекрасно ухватила момент, но не учла главного: моменты часто преувеличивают и быстро проходят. Тьяне не нравился портрет, поскольку он не отражал ее настоящую. Только одну злую мысль, вырванную из потока обычных.

По крайней мере, Тьяна надеялась, что ее лицо не так уж часто излучало скуку и надменность. Она даже считала, что догадаться, кто изображен на портрете, практически невозможно.

Хотя торговец узнал ее. И Мару тоже.

Большой плакат с изображением Тьяны и подписью «Выставка „Старь и новь“ открыта для посетителей!» висел на торце здания. Каждый, кто проходил по улице или глядел из домов в округе, мог видеть ее.

– Хитвик побери, – пробормотала Тьяна.

В памяти всплыла комната в доме Медовичей, заставленная картинами, а следом статья Еникая о современном искусстве. Все сложилось: куратором «Стари и нови» выступала мать Мару, а Власте каким-то образом удалось заявить о себе в высших кругах – так изображение оказалось на афише.

Тьяну, разумеется, никто не спросил. Нахмурившись, она захлопнула дверь.

– Я так скажу, девчуля. То, что академишку бросила, пошло тебе на пользу, – заявил торговец. – Лицо как-то добрее стало. Приятнее. Хотя нарисовано все ж славно.

Мару дал мужчине пару золотников и поднял ящик, прикрытый мешковиной. Пропущенная вперед, Тьяна направилась к выходу.

– Ты все ж подумай о моем предложении. Мне б помощница не помешала! – добавил торговец в спину.

– Что это за картина? – спросил Медович, когда они оказались на улице.

– У меня есть подруга. Власта Шоршах. Она художница. Мы делили одну комнату в Деве, – рассказала Тьяна и, чуть замявшись, спросила: – Я похожа на нее? На ту, с портрета?

– Не думал, что когда-либо скажу такое, но… – произнес он и, вглядевшись ей в лицо, улыбнулся, – я полностью согласен с мужчиной, который отвратительно ест курицу и не умеет пользоваться салфетками.

– Ты тоже думаешь, что мне стоит бросить академию и устроиться к нему на работу? – невинно осведомилась Тьяна. – Наверное, хочешь скидку на корицу?

– Ты видишь меня насквозь, Островски. – Улыбка Мару стала еще теплее и задорнее. – Давай поймаем таксомотор, съездим в парк и поедим драников. Думаю, у нас есть на это время.

– Да, давай. Только, – портрет все еще стоял перед ее глазами, – я хотела бы зайти на ту выставку. На минутку.

Тьяне вдруг вспомнились слова из статьи Еникая: «Каждому желающему предоставится возможность пообщаться с художниками».

– Ты же не собираешься резать картину? Судя по тону, она тебе не очень-то нравится.

– А если и собираюсь, что с того? – фыркнула Тьяна.

– Тогда нам надо подготовиться. Достать одну из бутылок и разбить ее, чтобы ты могла использовать горлышко как оружие.

– Держи ящик крепче, Медович.

– Что?

Запустив руки в волосы Мару, Тьяна стремительно притянула его к себе и впилась губами. Растерявшись на мгновение, он ответил на поцелуй. Ноша в руках Медовича зазвенела.

– Можешь подождать меня в кафе или у входа, – отстранившись, сказала Тьяна.

– Мм. – Он встряхнул головой, все еще огорошенный поцелуем. – Нет, я иду с тобой.

Завернув за угол, они перебежали оживленную улицу и остановились у бывшей фабрики. Кирпичное здание с арочными окнами когда-то принадлежало текстильному производству, а с недавних пор здесь поселилось искусство.

У входа Тьяну и Мару встретила девушка в белой рубахе, фривольно завязанной над юбкой – так, что между верхом и низом виднелась розовая полоска кожи. Выдав две программки, сотрудница галереи томным голосом поведала, что «Старь и новь» – выставка, объединяющая работы признанных мастеров прошлого и молодых творцов, за которыми будущее. Тьяна перебила ее на полуслове, бросив: «Мы все знаем, благодарю», и, взяв Мару под руку, повела в основной зал. Вслед им полетел вопрос: «Ой, а что у вас в ящике?» – но Тьяна не обернулась, Медович тоже, и девушка не стала их догонять.

Просторный цех, освобожденный от оборудования, хранил следы промышленного прошлого. Под высоким потолком с массивными деревянными балками, казалось, висело эхо ткацких станков. Из стен торчали ржавые крепления. Кое-где на полу проступали пятна красителей и вечные тени громоздких механизмов.

Осслава, как организатор выставки, умело поработала с пространством. Старые фабричные поддоны превратились в подиумы для скульптур, а картины были повешены на передвижные панели, обтянутые батистом, ситцем, фланелью и другими тканями. Приглядевшись, Тьяна заметила, что узоры на материалах продолжали мотивы картин: яркие полосы, словно лучи фар и светофоров, сопровождали городские пейзажи, а фруктовые и цветочные паттерны ловко заигрывали с натюрмортами. Чтобы лучше рассмотреть детали, каждый посетитель мог повернуть панель с полотном на себя или к большому окну – внизу были колесики.

В дальнем конце зала, возле непонятной скульптуры из переплетенных нитей и металлических деталей, мелькнул серебристый стриженый затылок.

Осслава.

Сжав предплечье Мару, Тьяна взглядом указала ему на мать. Он покачал головой, явно не собираясь выдавать свое присутствие. Тьяна понимающе кивнула: ей и самой не хотелось пересекаться с Осславой. Как вести себя с этой женщиной после выводов, к которым они с Медовичем пришли на пароме? В «совете» Осслава или нет? Почему она все-таки отправила собственного сына в Арку – чтобы защитить древние роды от Мару или, возможно, защитить Мару от древних родов? Сомнения распирали голову.

– Отыщем Власту и сразу уйдем, – сказала Тьяна. – Не будем привлекать к себе внимания.

Укрывшись за одной из панелей, она открыла программку.

– Не то, не то. – Зашуршали страницы. – А, вот. Встречи с художниками в следующем зале. Тут расписание. Где же Власта? Так, надо искать на Ш – Шоршах… О, она будет в павильоне через десять минут. – Тьяна тонко улыбнулась: удача была на ее стороне. – Может, ты все-таки подождешь снаружи?

Мару не успел ответить.

– Вы – она? – К ним подлетел корпулентный мужчина в модной соломенной шляпе. – Не отпирайтесь, госпожа, это точно вы! Невероятно. Ожившее полотно!

Тьяна сразу догадалась, что незнакомец – уже третий, немыслимо! – опознал ее по портрету.

Кисло улыбнувшись, она пробормотала:

– Да, ту картину написала моя подруга.

– Неловко и странно говорить об этом, но я моментально влюбился, как только увидел ваш портрет! – воскликнул мужчина и прижал руки к груди. – У вас лицо богини. Карающей, но справедливой. Сильной, но нежной. – Из-под шляпы на Тьяну благоговейно глядели круглые карие глаза. – Истинно говорю: богиня!

Из Тьяниного рта неожиданно выскочил смешок – скорее поощрительный, чем ироничный. В конце концов, не каждый день услышишь такие комплименты.

– Я только что приобрел ваш портрет для своей коллекции, – продолжил мужчина. – До сих пор не могу поверить, что встретил вас здесь. Вживую. Немыслимо! Позвольте узнать ваше имя?

– Тьяна Островски.

– А я…

– А я Мару Медович. Не хочу расстраивать вас, но портрет госпожи Островски не продается. Произошла ошибка. Вам вернут деньги.

Тьяна с недоумением посмотрела на Мару. Его лицо, как и голос, выражало холодную и спокойную вежливость – хотя вел себя Медович совершенно бестактно. Перебил, не дал человеку представиться, да еще и наврал о картине.

– Как же… я же… – Мужчина растерянно затоптался на месте. – Девушка! Будьте любезны, подойдите сюда. – Он замахал кому-то.

– У меня появилась к тебе пара вопросов, – обратилась к Мару Тьяна, выразительно подняв брови.

– А у меня появился новый план твоего спасения, – прошептал он недобро-насмешливым тоном. – Давай я заведу твоего нового поклонника в подворотню и…

– Чем могу помочь? – Рядом возникла девушка с программками.

– Этот господин утверждает, что портрет, который я приобрел, не продается, – голос у мужчины подрагивал от волнения. – Судя по всему, господин – сын Осславы Медович, куратора выставки. Я, конечно, все понимаю, но должны же быть какие-то границы! Я заплатил.

– Нельзя заплатить за то, что не продается, – отрезал Мару.

Сотрудница галереи посмотрела на него. Ее взгляд задержался на медно-горчичных кудрях, и в глазах вспыхнуло понимание. На губах заиграла улыбка. Рубашка с юбкой невообразимым образом расползлись еще сильнее, оголив больше кожи.

– Господин Марувий Медович, не так ли? – проворковала девушка. – Простите, не узнала вас сразу. – Повернувшись к мужчине, она с прохладцей произнесла: – Совершенно уверена, что господин Медович просил отложить для себя ту картину. Прошу прощения за путаницу. Давайте подойдем к кассе, чтобы сделать возврат.

– Но я не хочу возврат. Я хочу портрет! – возмутился мужчина и беспомощно заозирался по сторонам. – Мне… – Наткнувшись на тяжелый взгляд Мару, он проглотил следующую фразу.

Чувство несправедливости охватило Тьяну. Древние роды всегда получали, что хотели. Стоило щелкнуть пальцами – и вот у твоих ног хоть картина, хоть целая галерея. В крови Медовича, как бы он ни сопротивлялся этому, текла наследственная уверенность: все будет по-моему, все будет моим, достаточно лишь упомянуть фамилию.

А вот и нет.

Тьяна выпрямила спину.

– Совершенно уверена, что господин Медович не просил отложить для себя ту картину, – сказала она и, сдавив предплечье Мару, посмотрела на мужчину. – Портрет принадлежит вам.

– Что здесь происходит? – Голос Осславы прокатился над головами. – Марувий, Тьяна. Какой прекрасный сюрприз.

– Госпожа Медович, – начала сотрудница, – произошло небольшое недоразумение…

– Картина ваша. – Мару повернулся к мужчине. – Прошу извинить за грубость с моей стороны. – Его рука вдруг легла Тьяне на талию. – Когда кто-то говорит, что влюбился в мою девушку, я теряю чувство такта.

Сотрудница сникла, а мужчина покраснел до полей шляпы.

– О. О-о. Простите, не хотел оскорбить вас, господин Медович! – проговорил он и попятился. – Любви вам и всего самого лучшего. У вас будут невероятно красивые дети!

Не сдержавшись, Тьяна закатила глаза.

– Новые гости пришли. – Осслава метнула взгляд на сотрудницу, и та тут же исчезла. – Марувий, что с твоим лицом? И костюмом.

От материнских глаз не ускользнули ни царапины, ни грязь.

– Маленькое происшествие. Думаю, твой друг, – Мару, очевидно, намекал на Зорича, – скоро все тебе расскажет.

– Надеюсь, это не твоя девушка так тебя отделала?

Мару фыркнул, а Тьяна на всякий случай отрицательно покачала головой.

– А что в руках? Не зажигательная смесь? – тонко улыбнулась госпожа Медович. – Мне стоит волноваться за выставку?

– Нет. Мы зашли навестить подругу Тьяны и скоро уйдем.

– Власту Шоршах? Я была поражена, когда увидела в «комнате дарований» в собственном доме твой портрет. – Осслава с интересом вгляделась в лицо Тьяны, словно пытаясь уловить новые черты. – Шоршах весьма талантлива. А еще в ней чувствуется эдакий надлом. Боль истинного творца. Если ее психика выдержит, твою подругу ждет блестящее будущее.

Тьяна нахмурилась. В той Власте, которую она знала, не было ни надлома, ни боли. Или, как далекий от мира художников человек, Тьяна просто не замечала этого?

Стоило признать, ее взгляд на подругу был несколько высокомерным. Тьяна думала, что видит Власту насквозь, и не сомневалась: та решила стать художницей только потому, что сама напоминала белый лист. Уничтожая пустоту на холсте, подруга заполняла саму себя. Она не любила учебу, не принимала ни в чем деятельного участия и, несмотря на тягу к искусству, не пыталась попасть на какую-либо выставку со своими картинами. Власта мечтала об известности и изредка жаловалась, как трудно пробиться начинающей художнице из низов, но никогда ничего не делала. Она была наблюдателем. Не игроком.

А стоило Тьяне покинуть Деву, как в характере Власты случились перемены. Она вдруг оказалась в гуще культурных событий, получила признание, выбралась из тени. Может, Тьянино поступление в Старика вдохновило подругу? Или кое-кто деливший с Властой комнату серьезно недооценивал, а возможно, и подавлял «истинного творца с блестящим будущим»?

Тьяне вспомнилось, как она подговорила подругу на ночной визит в библиотеку – в первый раз идти одной было боязно. Власта поупиралась немного, но пошла. Вдвоем они крались по узким коридорам Девы. Ночью академия казалась еще более чопорной и холодной, напоминая женщину, спящую в чепце и с поджатыми губами. Почтенную даму, у которой точно имелись темные тайны, спрятанные за семью замками. Высокие стрельчатые окна пропускали лунный свет и тени деревьев. Мертвенной тишиной веяло от массивных дубовых дверей, за которыми пустовали учебные залы. На потолочных фресках, тонущих во тьме, больше не угадывались сценки о работе в саду, штопке одежды и молитвах – теперь казалось, что они рассказывают куда более мрачные истории. Потянув засов, Тьяна открыла двустворчатую дверь в библиотеку, и они с Властой проскользнули внутрь. Подруга взяла альбом с анатомическими зарисовками, а Тьяна – трактат о ядовитых растениях. Включив лампу, они подвинули ее на середину, сели друг против друга и пару часов шуршали страницами. Спустя несколько дней Власта написала натюрморт с двумя книгами на библиотечном столе.

Следом Тьяне вспомнилось, как они с подругой трудились в саду академии. Из-за опоздания им не досталось перчаток – пришлось работать без них. Кожу быстро сковал земляной панцирь. Поддавшись порыву, Тьяна поднесла руки к лицу и вдохнула. Почва пахла иначе, чем на юге, но ее аромат все равно напомнил о дедушке. Закончив с прополкой кошачьей травы[33] и любистока[34], Тьяна незаметно для мастерицы-ботанички переместилась к ядовитым растениям. Сегодня их кругу выделили другие грядки, но как было устоять? Склонившись над болиголовом, Тьяна улыбнулась ему, как старому знакомому. «Здравствуй, петрушка мертвецов и морковка покойников», – пробормотала она. Так болиголов называл дедушка. Сзади раздался шорох крадущихся ног. Обернувшись, Тьяна увидела Власту. Подруга застыла и пробормотала: «Ты похожа на художника, когда возишься с растениями». Вскоре она написала первый Тьянин портрет – со спины, на коленях перед болиголовом, с коричнево-черными руками.

Наконец, в голову Тьяне вползло самое нелюбимое воспоминание: как Власта смотрела на нее, забившись в дальний угол кровати, пока волосы летели в раковину. Щелкали ножницы, и пряди, срезанные Тьяной, укладывались на фарфоре темными змейками. Вместо чешуек на них невидимо блестели отпечатки пальцев Велимира. Глаза чесались, но Тьяна не плакала. Обернувшись, она напоролась на Властин взгляд – изучающий, запоминающий, жадный – и прошипела: «Только попробуй это нарисовать».

Голос Осславы выдернул Тьяну из воспоминаний:

– Как тебе выставка? Марувия не спрашиваю, ему никогда ничего не нравится, если я приложила к этому руку.

Тьяна кашлянула в кулак, обвела зал взглядом и произнесла:

– Вы проделали большую работу. – Она старалась, чтобы в голосе не звучало ни подозрения, ни напряжения. – Выставка впечатляет. Если честно, я не разбираюсь в искусстве, но даже мне ясно: тут есть мысль и глубина.

– Спасибо, Тьяна. Я сразу поняла, что у тебя прекрасный вкус. – Осслава мельком взглянула на сына.

– Десять минут прошли, – напомнил Мару. – Нам пора, мама.

– До свидания, – попрощалась Тьяна и, замешкавшись, спросила: – Скажите, я правильно поняла идею выставки? Будущее – в объединении старого и нового. Надо сохранять лучшее, но нельзя отрицать перемены. Это так?

Осслава внимательно посмотрела на нее.

– Все меняется – таков закон жизни. Главный вопрос – как? Старую фабрику можно разрушить, а можно превратить в выставочное пространство.

– Хорошо, что у вас есть деньги и связи для этого.

– В первую очередь у меня есть желание.

Тьяна кивнула и позволила Мару увести себя.

– Тебе действительно нравится выставка? – сухо поинтересовался он.

– Да. А тебе разве нет?

– Не знаю, – ответил Мару и нахмурился. – Возможно, я слишком привык критически относиться ко всему, что связано с Медовичами. А к чему были эти расспросы? О смысле выставки? О видении будущего?

– Просто подумала: если ни о чем не спрашивать, ничего и не узнаешь. А нам надо понять, – Тьяна понизила голос, – в «совете» твоя мать или нет.

– Она тебе нравится, – отметил Медович. – Уверен, ее ответы вселили в тебя надежду. Только не забывай: у кого-то есть талант обманывать, а у кого-то – обманываться, но страдают только вторые.

– Глубочайшая мысль, – фыркнула Тьяна, – как бы не утонуть.

И они зашли во второй зал.

Окна были задрапированы темной тканью с нарисованными луной и звездами. Из углов доносились звуки природы, записанные на пластинки: шум воды и пение птиц, искаженные типичным граммофонным хрипом. Посредине цеха стояли два дома, слившиеся друг с другом, словно срощенные в утробе близнецы. Впрочем, постройки разительно отличались друг от друга.

Дом слева – тяжелый, основательный, срубленный из бревен. Типичное жилище первых оссов-переселенцев, пахнущее смолой и древесиной. Его окна были крошечными, а дверь массивной: то ли приглашала войти, то ли пыталась удержать на пороге.

Справа примостилась низкая полукруглая хижина. Глиняный остов покрывали шкуры и плотные связки камыша. У Тьяны побежали мурашки: вспомнилось поселение в парке, охваченное пламенем.

Власта, судя по всему, ждала посетителей внутри объединенного дома. Войти туда можно было с двух сторон – толкнуть дверь осса или поднять полог мистерианца. Других желающих встретиться с художницей не наблюдалось, лишь пара любителей искусства обсуждала философский подтекст причудливой постройки. Взглянув на Мару, Тьяна шагнула к хижине.

Внутри по кругу стояли кресла на золотых ножках – центральное занимала Власта. Она, похоже, была глубоко погружена в свои мысли и даже не заметила посетителей. В тусклом свете ламп лицо подруги казалось желтушно-белым и нечетким, словно подтаявшая восковая маска. На коленях у Власты лежала папка с рисунками, и она машинально перебирала листы. Несколько эскизов также были развешаны по стенам: Тьяна сначала увидела натюрморт с книгами, следом – портрет с грязными руками, а затем в глаза бросилась изломанная фигура над раковиной.

Воздух превратился в осколки и рассыпался по легким. Подумав, что зрение подводит ее, Тьяна подошла ближе. Под каблуком скрипнул пол, и Власта наконец оторвалась от папки. Затуманенный взгляд скользнул по Тьяне и замер. Зрачки затопили серо-голубую радужку.

– Как ты могла? – вырвалось у Тьяны вместо приветствия.

На эскизе действительно была она. В ту ночь. Гадкую, липкую ночь, которую хотелось забыть, а не сохранять на бумаге и показывать каждому желающему.

Судорожно вдохнув, Власта дернулась, выпустила листы из рук, и они хлынули на пол. Ее губы растянулись, будто подруга попыталась улыбнуться, но забыла, как это делается. Дрожащие пальцы метнулись к горлу и принялись царапать кожу. Изо рта вырвался хрип.

– Власта?

Тьяна бросилась к ней.

Подруга затряслась и сползла с кресла. Ее глаза закатились, тело обмякло, и голова опустилась на один из листов – на нем была нарисована красавка.