Глава 34. Жизнь, смерть и страшная тайна Власты Ш

Приподняв Власту, Тьяна обернулась к Мару. Она хотела крикнуть: «Беги за помощью!» – но он опередил:

– Тут должен быть врачеватель, я быстро.

Поставив ящик на пол, Медович опрометью бросился за полог.

Тьяна склонилась над подругой. Ее лицо стало еще бледнее, под глазами пролегли глубокие тени, похожие на разводы угля на бумаге, – им явно был не один день. Тело осунулось и иссохло, распрощавшись с типичной округлостью северянок. Тьяну поразило, как стремительно изменилась бывшая соседка: словно не ела и не спала после их разлуки.

– Помощь близко, – прошептала Тьяна. – Держись!

Оттянув веко Власты, она рассмотрела белок: розоват, мутноват, выдает пару бессонных ночей и общую усталость, но не более. Затем Тьяна пальцами приоткрыла рот подруги, чтобы убедиться, что там не лежит какой-нибудь ядовитый лепесток, а язык не окрашен одним из бесунов. От «Сномара» он бы слегка посинел, от «Неворота» приобрел желтоватый налет, а от «Кровобега» сделался бы воспаленно-красным. Впрочем, каждый из них мгновенно распознавался по действию. Следов отравления не наблюдалось, но не все яды заявляли о себе в открытую, так что Тьяна не спешила с выводами.

Грудь подруги тяжело вздымалась, подрагивали ресницы, а лицо выражало страх и покорность перед чем-то неизбежным. У Тьяны защипало в носу и глазах. К Хитвику нелюбимый портрет с книгой! К Хозяину треклятый эскиз с раковиной! Выкинуть их из памяти. Успокоиться. Простить. В конце концов, кто знает, может картины Власты Шоршах – единственное, благодаря чему будут помнить Тьяну Островски.

Будут помнить, что она не плакала после изнасилования, а яростно кромсала волосы.

Тьяна ошеломленно моргнула, впервые, пусть и мысленно, дав той ночи верное определение. Внутри словно отперся ржавый замок. Рухнул под ноги, позволив ветру распахнуть створки, и сразу стало легче дышать.

Тьяна пальцами провела по лицу Власты, освобождая его от налипших волос, и произнесла:

– Живи. Слышишь? Живи!

Она верила в силу слов, не только мистерианских, любых. Знала: язык – магический инструмент, способный исцелять и убивать, соединять и разрывать, смотря как им пользоваться. И все-таки Тьяна не ожидала, что Власта очнется. А подруга, резко втянув воздух, вдруг распахнула глаза.

– Я. Всего каплю. Одну! – Ее взгляд метался, а мелодичный голос превратился в отчаянный хрип. – Думала, ничего не будет. Думала… ничего… ничего не думала.

– Власта. Что ты приняла?

– Я?!

Глаза бывшей соседки застыли и наполнились слезами, а вместе с ними – ужасом и отчаянием.

– Ты сказала: «Всего каплю». Что это было?

– Нет. Нет! – закричала Власта и замотала головой.

Хлопнул полог, и пространство наполнилось шорохом шагов и ропотом голосов. Тьяна увидела Мару, какого-то седого господина в черном костюме, Осславу и полноватого юношу – не сразу, но она вспомнила: его звали Венес и он был слугой в доме Медовичей. Перестав кричать, Власта зажмурилась и захныкала – точь-в-точь больной ребенок, не понимающий, что с ним происходит.

– Позвольте.

Мужчина опустился на корточки и мягко, но решительно перехватил Власту из рук Тьяны.

– Как вы, госпожа? – Не дожидаясь ответа, он принялся за осмотр.

По отточенным движениям было заметно: настоящий врачеватель, а не любитель или шарлатан. Тревога и страх, лихо отплясывающие у Тьяны внутри, сбавили темп.

Мару подал ей руку и помог подняться.

В коленных чашечках, казалось, плескалась холодная вода, ноги подгибались и дрожали. Руки не находили себе места: то взлетали к шляпе, то одергивали пиджак. Обхватив Тьяну, Медович прижал ее к себе, и тело наконец угомонилось. Глубоко вдохнув запах кожи Мару, Тьяна почувствовала себя лучше, словно глотнула успокаивающего отвара.

– Нервное истощение, – заключил врачеватель.

– Власта что-то приняла, – возразила Тьяна. – Она сама сказала.

– Нет, – просипела подруга. – Я переволновалась. Из-за выставки. Простите. – Она смотрела на Осславу.

– Бедное талантливое дитя. – Госпожа Медович всплеснула руками. – Венес.

Слуга тотчас бросился к Власте. Вместе с врачевателем они помогли ей сесть в кресло. Венес принялся собирать разбросанные рисунки.

– Власта, с тобой точно все в порядке? – Тьяна, выскользнув из объятий Мару, внимательно посмотрела на подругу. – Ты говорила про яд. Я не ослышалась.

– Нет, я говорила про успокоительное. – Голос Власты звучал отрешенно, а опущенный взгляд следил за Венесом. – Приняла, чтобы не нервничать, но оно не помогло.

Тьяна медленно подняла брови, без слов пытаясь спросить: «Что происходит?» Подруга врала – в этом сомнений не было. Зачем? Что с ней случилось? О какой капле шла речь? Тьяна твердо решила, что не покинет павильон, пока во всем не разберется.

– Мне нужно вернуться к гостям, чтобы разъяснить ситуацию и успокоить, – сказала Осслава. – Венес, господин Рович, останьтесь здесь…

– Уверен, это лишнее, – вмешался Мару. – Мы с Тьяной сами присмотрим за госпожой Шоршах. Повесьте на вход табличку, чтобы посетители пока не беспокоили художницу. Думаю, общение с близкой подругой – именно то, что нужно при нервном истощении.

Тьяна почувствовала благодарность: уловив ее напряжение, Медович взялся за решение проблемы. Ему не нужно было намекать, пихать в бок, наступать на ногу – он моментально встал на сторону Тьяны и попытался что-то сделать. В носу снова защипало: похоже, не у одной Власты за последнее время истощились нервы.

Осслава, прищурившись, посмотрела на сына, медленно кивнула и прошествовала к осской двери. Рович и Венес последовали за ней. Вжавшись в спинку кресла, Власта проводила их непонятным взглядом.

– Воды? – спросил у нее Мару, подбородком указав в угол.

Проследив за его движением, Тьяна заметила круглый стеклянный стол с графином, стаканами и блюдом, наполненным сухофруктами, сыром и орехами.

Власта, посмотрев на Мару, отрицательно покачала головой. В ее позе, жестах и взгляде читалась настороженность, граничащая с затравленностью. Тьяна не понимала, что происходит с подругой. Не Осслава ли запугала ее?

– Может быть, вы все-таки передумаете, Власта? – Медович вдруг обворожительно улыбнулся, превратившись в живое воплощение теплого осеннего дня. – От воды должно стать легче.

Тьяна непроизвольно поджала губы: ей он так не улыбался. По крайней мере, при знакомстве.

Потеребив край юбки, Власта кивнула. Она смотрела то на Мару, то в пол, старательно избегая Тьяниного взгляда. На углу стола, собранные Венесом, лежали рисунки. Эскиз красавки исчез в стопке других работ, и теперь сверху лежал портрет Властиного брата, однако ядовитый цветок все еще стоял перед Тьяниным взором. Рисунок получился выразительным и страшным: влажные бутоны отворачивали головы, а черные ягоды казались объемными, выпирали из бумаги и жадно глазели на зрителя. Красавка знала, кто кого жрет на самом деле. Проглотишь такую ягодку и окажешься съеден сам.

Не проронив ни слова, Тьяна подошла к стеклянному столику, взяла графин и наполнила два стакана: себе и Власте. Вернувшись к креслам, она протянула воду подруге и, когда та взяла, села рядом.

– Я не злюсь, – сразу обозначила Тьяна. – Вначале сердилась, но теперь нет.

Власта бросила на нее взгляд. Испуганный, вопросительный и полный неясной надежды. Подруга не поняла, о чем речь? Ее эмоции оставались для Тьяны загадкой, как и то, что случилось.

– Раковина, – пояснила Тьяна и кивнула на эскиз, висящий на стене. – Я просила не рисовать меня тогда. Помнишь?

Мару тотчас скользнул к рисунку. Тьяна не хотела, чтобы он видел тот портрет, но одергивать не стала. У нее были проблемы понасущнее.

Подруга, стукнув зубами о край стакана, сделала большой глоток.

– Что с тобой, Власта? – Тьяна понизила голос. – Ты можешь мне доверять. – Быстрый взгляд на Мару. – Нам доверять.

– Я никому не могу доверять. Даже себе, – прошептала подруга. – Особенно себе.

Сказала и снова припала к стакану.

Тьяна сжала стекло – так, что грани впились в ладони. Те же слова она сказала Медовичу, когда они возвращались в Старика после ночных приключений. Власта не могла их слышать. И не должна была произносить. Жизнь подруги складывалась совсем иначе, шла в гору – так почему же она потеряла доверие к миру и себе?

– У вас сильные работы, – сказал Мару, оторвавшись от созерцания Тьяниного портрета. – Вот здесь отчетливо чувствуются боль и гнев. – В его глазах мерцала какая-то сложная эмоция. – А кто изображен на том рисунке? – Он указал на стопку.

Подруга посмотрела на лист, лежащий сверху, и ее руки задрожали. Немного воды попало на пальцы, но она не обратила на это внимания. Схватив портрет, Власта перевернула его. На бумаге остались влажные следы.

Каждая ее реакция все больше сбивала Тьяну с толку. Бывшая соседка явно была не в себе, и вряд ли объяснение крылось в истрепанных нервах. Да и отчего они могли истрепаться?

– С твоим братом все в порядке? – Тьяна попробовала зайти с другой стороны: может, у родных Власты какие-то проблемы?

– В порядке! – выпалила подруга и, клацнув зубами о стакан, забормотала: – Вам лучше уйти. Посетители… мне надо…

– Если тут что-то личное, – продолжала давить Тьяна, – Мару может подождать снаружи.

– Нет! – Власта дернулась, к ее лицу прилила кровь, а голос сделался жалобным: – Пожалуйста, уходи.

Тьяна поставила стакан на стол.

– Нет. Пока не разберусь, что с тобой происходит, не уйду.

Подруга с мольбой посмотрела на Медовича.

– Прошу вас. Мне надо поговорить с посетителями. Представить свои работы, – пролепетала она. – Мы можем встретиться позже.

Обещание было неприкрытой ложью: Власта сама не верила в то, что говорила.

– Боюсь, так не получится. – В тоне Мару удивительным образом сочетались жесткость и сочувствие. – Ответьте на вопросы, и тогда, уверяю, у вас будет еще не одна выставка, а также множество встреч с поклонниками вашего творчества.

Он замолчал, но Тьяна услышала неозвученное: «А если не ответите, то не будет». Медович успешно подавлял в себе властность богатого мальчика, но иногда она прорывалась наружу. Да, сейчас его родовитость и возможность повлиять на карьеру подруги были полезны Тьяне, но все это не нравилось ей само по себе.

Власта скорчилась в кресле и спрятала лицо в сгибе локтя. Стакан выпал из руки, звякнул об пол, но не разбился. Проливаться тоже было нечему – подруга выпила все до последней капли.

– Ничего уже не будет, – пробормотала Власта. – Ничего. Я сама так решила. Одна выставка – и все… Вначале думала, что это не повлияет. – Она всхлипнула. – На меня не повлияет. А про тебя я вообще не думала. Не думала. Не думала! – Сжав кулак, она обрушила его себе на голову. Остервенело, без жалости. И еще раз.

Тьяна схватила подругу за руки. Они были холодными и влажными – то ли от воды, то ли от пота.

– Все мечтала: буду жить долго. Мои картины увидят люди. Я принесу им вдохновение. Покажу настоящую красоту. – Власта задыхалась, но не останавливалась и говорила все быстрее. – Я буду расти над собой. Упорно работать. И стану той, о ком говорят на уроках искусства. Той, кого ставят в пример. А в старости, перед смертью, позову какого-нибудь журналиста, – сквозь слезы прорвался смешок, – и расскажу, с чего все началось. Он будет так шокирован, что напишет не статью, а целую книгу. С каким-нибудь пошлым названием вроде «Жизнь, смерть и страшная тайна Власты Ш.». – Она подняла взгляд на Тьяну, и голос стал безжизненным. – Думала, будет так. Но так не будет. Отпусти меня. Отпусти.

Тьяна медленно разжала пальцы. Она по-прежнему не понимала, что происходит, но остро ощущала боль подруги. Ее слова сочились ядом – только не наружу, а внутрь. Власта ненавидела себя.

«Ничего уже не будет. Я сама так решила. Одна выставка – и все».

У Тьяны перехватило дыхание. Неужели Власта надумала свести счеты с жизнью? Видимых причин у нее не было, но у творческих особ все устроено по-другому. Подруга могла решить, что смерть после первой выставки – именно то, что нужно художнице, чтобы остаться в веках. Или вообразила, что никогда не достигнет чего-то большего. Или кто-то просто раскритиковал ее рисунки.

Хотя при чем тут страшная тайна и шок воображаемого журналиста?

– Власта, ты все-таки что-то приняла? – Тьяна старалась говорить мягко, но настойчиво. – Ты сказала про одну каплю. Что это значит? Пожалуйста, не молчи. И не ври про успокоительное. Я хочу помочь!

Подруга лишь всхлипывала в ответ. Из остекленевших глаз, глядящих в пустоту, нескончаемо текли слезы. Казалось, вместе с ними Власту покидала жизнь. С лица схлынул румянец, иссяк поток слов, и вся она сжалась в попытке исчезнуть. Вот доплачет Власта – и ее не станет.

– Тьяна. Иди сюда. – В голосе Мару прозвучало странное напряжение.

– Что? Подожди…

– Отойди от нее.

Недоуменно нахмурившись, она повернулась к Медовичу. Он шагнул вперед и, обхватив Тьяну за плечи, выдернул из кресла. Она возмущенно охнула, уставилась на Мару и тут заметила, как потемнели его глаза. Они неотрывно наблюдали за Властой, и все медовичевское лицо выражало настороженную сосредоточенность, словно подруга превратилась в дикого зверя, готового напасть в любой момент.

Тьяна запуталась еще сильнее. К тревожащему поведению Власты прибавилось не менее тревожащее поведение Мару.

Позволив ему отвести себя в угол к стеклянному столику, Тьяна потребовала:

– Объясни, что происходит.

– Думаю, что она…

Снаружи раздался шум, кто-то воскликнул: «Пустите!» – а следом в павильон ворвался коренастый юноша с неприметным, словно размытым лицом. Тьяна не знала его, но догадалась: это был Властин брат. Вживую она никогда его не встречала, лишь видела на нескольких зарисовках. Да и слышала о нем немного. Даже имени не помнила – настолько редко Власта упоминала о брате.

– Мне сказали, ты упала в обморок! – воскликнул он, взмахнув руками. – Не хотели пускать!

Голос, надтреснутый и высоковатый, показался Тьяне знакомым. Мозг вцепился в него, словно в подсказку, и начал поиск. Она определенно слышала его раньше. Где, когда?

Власта уставилась на брата так, будто взглядом приказывала провалиться к Хозяину последнего пира. Страдальчески сморщившись, она выдавила: «Уйди» – и схватила Тьянин стакан. Жадно глотнула. С уголков губ потекло на воротник.

– Ты чего такая… О, здрасте. – Юноша наконец заметил Тьяну, и его глаза округлились. – Вы же та самая подружка! Сильно разозлились на нее из-за розыгрыша?

– Какого еще розыгрыша? – Тьяне на мгновение показалось, что она сошла с ума или очутилась во сне.

– Ну как же. Когда я кольнул вас булавкой и сказал это слово… это, как его… забыл! – Он широко улыбнулся. – А я говорил Властюше, что это совсем не смешно.

Из комнаты словно выкачали весь воздух. Тьяна потянула ртом, но легкие так и не наполнились. Пол размягчился, прогнулся под ногами, и, если бы Мару не прижимал ее к себе, она наверняка бы упала. Все стало ясно, но это знание несло лишь боль. После долгого блуждания во тьме Тьяна наконец вышла на свет – и он обжег ей роговицу. Глаза заволокло мутью и защипало.

Власта. Власта. Это сделала Власта.

«Я. Всего каплю. Одну!»

Иногда по вечерам она приносила из столовой две чашки чая, и они с Тьяной выпивали их за пустой болтовней о сокружницах и мастерицах. Вероятно, в один из таких дней подруга добавила в Тьянину чашку «Любомор». Всего каплю. Одну.

Затем, чтобы отвести от себя подозрение, Власта попросила брата разыграть маленькую сценку. Подбежать к подружке в толпе, кольнуть безобидной булавкой и сказать…

– Ахокташ, – выдавила Тьяна.

– О, это оно! – по-щенячьи обрадовался Властин брат. – То самое слово.

Закричав на одной ноте, Власта швырнула стакан на пол и рухнула следом. При падении она толкнула стол – рисунки снова полетели во все стороны. Звякнуло стекло, глухо ударилось о доски тело, и Тьяна с ужасом поняла, что подруга угодила лицом прямо в битое стекло. Осколки вонзились ей в щеки и даже попали в раскрытый перекошенный рот. Боль исказила каждую черту Власты: выкатила глаза, раздула ноздри и выступила по́том на лбу. С углов губ опять потекли струйки, но на этот раз не воды.

Властин брат заверещал и зажмурился от ужаса.

Тьяна бросилась вперед, но Мару опередил.

Рухнув на пол, он схватил Власту, подтянул к себе и рявкнул не своим голосом:

– Не глотать!

Засунув пальцы ей в рот, Медович принялся доставать осколки. Тьяна опустилась рядом, как завороженная наблюдая за его быстрыми и уверенными движениями. Он ранился, но не обращал на это внимания. Кровь Мару смешивалась с кровью подруги.

Нет, с кровью убийцы.

Тьяна прислушалась к себе. Внутри было пусто и глухо. Казалось, свет истины выжег все.

– Кто? – спросил Медович, отбросив очередную влажно-алую стекляшку. – Я спрашиваю: кто? Кто велел тебе отравить Тьяну?

Хрипя и кашляя, Власта дрожащей рукой подтянула к себе один из листов – на нем была нарисована курица на насесте. Палец оставил на бумаге косую кровавую линию и принялся чертить вторую. Павильон наполнился голосами и топотом: то ли Властин брат позвал на помощь, то ли гости сбежались на крики, – но Тьяна смотрела только на алые полосы.

Власта отвечала на вопрос. Она писала имя.

Еще до того, как две линии соединились в первую букву, в Тьяниной голове зажегся ослепительный свет.