Глава 35. Кровавая буква

Власте не дали дописать имя, но этого и не требовалось. Ее подхватили, понесли прочь, и никто не обратил внимания на лист с начертанной буквой. Никто, кроме Тьяны и Мару. Они неотрывно смотрели на алую У.

– Ты поняла? – тихо уточнил он.

Тьяна кивнула, и Мару взял ее за руку. Они по-прежнему сидели на полу, среди рисунков, осколков и разрушенных иллюзий. Струйка медовичевской крови скользнула по ладони Тьяны, согревая и приятно щекоча ледяную кожу.

Стремительный шорох платья и запах дурмана подсказали, что к ним подошла Осслава. Тьяна подняла взгляд. Мать Мару держала в руках живокамень и бинт. Изящно опустившись на колени, она вздохнула и сказала:

– Дай свои руки, Марувий.

– Тебе надо быть с гостями.

– Подождут.

Усмехнувшись, Медович вытянул пальцы и позволил матери обработать их. Благо ни один осколок не воткнулся в кожу. Все ограничилось неглубокими порезами.

– Ты понимаешь, что спас эту глупую девочку? – Осслава из-под ресниц взглянула на сына. – Сберег ей жизнь. Стекло, конечно, не яд, но Шоршах могла умереть, рефлекторно проглотив осколки.

– Намекаешь, что попросишь меня выступить перед журналистами?

– Намекаю, что горжусь тобой, – произнесла госпожа Медович. – Но выступить тоже не помешает.

– Скандал – топливо для искусства. Чья цитата, напомнишь?

– Моя, – с мимолетной улыбкой ответила Осслава и посмотрела на Тьяну. – Как ты? Вижу, что живокамень тебе не нужен, но прекрасно знаю: боль бывает не только физической. – Она качнула головой; мягко сверкнули серьги с «голубиной кровью».

Тьяна провела языком по пересохшим губам. Она чувствовала, как внутри выпадает осадок – тяжелый и мутный. Растворится ли он когда-либо? Может быть, но не скоро. Впрочем, лучше жить с осадком, с каким-то завершением, чем в бесконечной химической реакции.

Отвечать на вопрос Тьяна не стала. Вместо этого задала встречный:

– Скажите, – она удивилась бы отрешенности голоса, если бы могла сейчас удивляться, – как картины Власты попали к вам?

Госпожа Медович подняла бровь:

– По рекомендации, как и остальные. Шоршах, без сомнения, талантлива, но у меня нет бесконечного запаса времени, чтобы отсматривать работы всех одаренных детей.

– Кто ее порекомендовал?

Мать Мару на мгновение замялась, а затем пожала плечами.

– Обычно это не афишируется, но сегодня, кажется, все правила канули в небытие. Твою подругу выдвинула настоятельница Девы. Устия Криженица.

Тьяна поймала быстрый взгляд Мару.

– Не знал, что ты с ней знакома, – сказал он.

– А я и не знакома. Видела пару раз – и только. Настоятели всех учебных заведений по умолчанию состоят в совете по искусству. Куда же без них, – пробормотала Осслава и закатила глаза. – Я удивилась и заинтересовалась, увидев, что картины порекомендовала Криженица. Раньше она никогда не вмешивалась в выставочный процесс. Впрочем, место в совете еще не дает право голоса. Настоятельница приложила усилия, чтобы работы Шоршах точно дошли до меня, и они оказались достаточно хороши. Хотя на скандальную славу я, признаться, не рассчитывала.

Полог приподнялся, и внутрь заглянул Венес.

– Госпожа?

– Да-да, уже иду. – Встав, Осслава оправила платье, хотя оно в этом не нуждалось. – Вы удивительным образом умеете втягивать друг друга в неприятности, дети. Постарайтесь, пожалуйста, направить свою энергию в иное русло.

– Господин Марувий, скоро приедут сыскари, – вполголоса предупредил Венес, пропустив хозяйку. – Вам лучше уйти.

Мару подставил Тьяне руку, и они поднялись с пола. Ее взгляд скользнул по листам, разбросанным вокруг. На некоторых отпечатались подошвы, другие были смяты или надорваны. Тьяна наклонилась и наспех подобрала пять или шесть рисунков, включая курицу с буквой У. Положила в папку, зажала под мышкой и подумала: «Вот она, цена моей жизни». Всего одна капля яда в вечерний чай, чтобы попасть в комнату в доме Медовичей, оттуда – на выставку в Перешейке, а после – на заветные Семь Верст.

– Эту тоже возьмем? – Мару указал на портрет с раковиной и ножницами.

Тьяна едва заметно кивнула. Тогда Медович снял картину со стены и положил на мешковину. Забрав ящик и Властины работы с собой, они пробрались через взбудораженную толпу и покинули галерею.

Над городом висело тревожное ожидание грозы. Облака, отлитые из свинца, медленно захватывали небо. Густой, влажный воздух лип к коже.

Заведя Тьяну в один из узких переулков, Мару приткнул ящик на оконный отлив и внимательно посмотрел на нее сверху вниз. В спину неслись гудки, характерные для сыскарных автомобилей.

– Я не буду спрашивать, как ты, это и так понятно. Может, хочешь чего-нибудь? Поесть? Выпить? Поехать в парк?

Тьяна прислушалась к себе и помотала головой. Ничего. Ни одного четкого желания. Ни одного ясного чувства, кроме слабого зачаточного тепла, возникшего еще в галерее – когда Мару взял ее за руку.

– А поговорить? Хочешь?

Она, помедлив, кивнула.

– Значит, Устия. Настоятельница Девы. Почему?

Заглянув Медовичу в глаза, Тьяна увидела ярость. Она не кипела и не кричала, а была холодной и сосредоточенной. Мару не просто хотел знать, что произошло. Он уже планировал, как будет разбираться с этим.

Тьяна вздохнула и провела пальцем по краю папки с рисунками.

– Велимир. Причина – Велимир. Опять и всегда.

– Как славно, что он умер, – обронил Мару.

– Как жаль, что не раньше, – эхом отозвалась Тьяна. – Тогда он не изнасиловал бы Младу Требух, дочь Устии. – Она мысленно добавила: «И меня», но вслух произнести не смогла. – Не согласился бы на брак со мной. Не поклялся бы мне в любви, которой не было. – Губы Тьяны тронула горькая усмешка. – Настоятельница видит людей насквозь, этого не отнять. Она поняла, что у Вэла нет ко мне никаких чувств, как и у меня к нему, и решила уничтожить нас обоих. Его – из-за дочери, меня… а меня, наверное, за то, что я его невеста.

– Хочешь, поедем и спросим ее? – Голос Мару звучал как далекий раскат грома. – Прямо сейчас.

Покачав головой, Тьяна призналась:

– У меня нет на это сил.

– Я могу один.

– Нет. Нельзя действовать на эмоциях. Надо все обдумать.

Мару медленно, с неохотой кивнул.

– Уверен, что Шоршах выживет. А значит, сможет дать показания против Устии.

По его лицу пробежала тень отвращения.

Тьяна вспомнила исповедь Власты, завершенную словами: «Думала, будет так. Но так не будет», и уловила слабый отклик гнева. Вот, значит, как. Не справившись с чувством вины, Власта скатилась в бездну безумия. Ее действия и слова – все кричало о помутившемся рассудке, а значит, жить на свободе бывшей подруге оставалось недолго. С точки зрения художницы, это, должно быть, выглядело эффектно и драматично: дебют – и сразу в Арку. Не на пике славы – на взлете. В чем-то даже лучше шокирующего интервью после долгой и насыщенной жизни.

Прекрасный план: вначале травишь близкого человека, потом блистаешь в галерее, а затем отправляешься в сумасшедший дом. Первые полосы газет обеспечены! Вот только о Тьяне Власта опять не подумала. Ее сумасшествие надежно прикрывало настоятельницу. Кто поверит душевнобольной, даже если она расскажет правду?

Так что медяк – цена Властиным показаниям.

– Странно, почему Устия не наняла кого-то постороннего? – вопрос Мару вывел Тьяну из задумчивости. – Власта – чтобы дать тебе яд, ты – чтобы избавиться от Велимира. Сложно и ненадежно. Она могла обратиться к профессиональному убийце. Не думаю, что у нее нет на это денег.

Тьяна наморщила лоб. Профессиональный убийца? Такие люди казались ей не вполне реальными и больше годились для развлекательных повестей, чем для улиц Вельграда. Возможно, настоятельница думала так же.

Или Устии просто хотелось размножить боль? Подруга травит подругу, невеста убивает жениха – это куда изощреннее и страшнее, чем точный выстрел из-за угла. И все для того, чтобы избыть горе и позор, которые настоятельница, несомненно, чувствовала. За дочь и за себя.

Тьяна решила поделиться с Мару только первой версией, а то, чего доброго, он бросит ящик и помчится в Деву.

– Может, ты, обладая сомнительными связями, знаешь, где искать профессиональных убийц, – она выжала кислую улыбку, – а я вот – нет. Устия тоже вряд ли.

– Сомнительные связи?

– Ну ты же где-то раздобыл отмычки. – Тьяна почувствовала, как на губах тает кислинка и улыбка становится настоящей, по-доброму ироничной, хоть и слабой. – Кстати, ты так и не сказал, зачем пытался вскрыть дверь моей комнаты. Что за сюрприз ты готовил?

– А что, если твой друг-журналист не ошибся и я действительно собирался залезть к тебе в постель? – спросил Медович, напустив на себя невинный вид.

– Хм.

– Ну мне же надо было как-то влюблять тебя, Островски. – На щеках Мару вдруг заиграл легкий румянец. – Я-то к тому моменту уже.

– Уже – что?

– Уже влюбился.

– Еще скажи, что с первого взгляда.

– Мм, со второго.

– То есть в часовне? Когда я была вся в крови мертвого жениха?

– Не порицай мои вкусы, – с напускной строгостью заявил Мару. – Я же не осуждаю, что ты связалась с парнем из Арки.

Тьяна покачала головой, показывая, что не принимает все сказанное Медовичем за чистый золотник. Тем не менее шутливо-кокетливый разговор немного привел ее в чувство и напомнил: она все еще жива. Все еще здесь, с Мару.

Несмотря на духоту, сгущающуюся вокруг, Тьяне стало легче дышать. Взглянув на часы, она сказала:

– Пора. Надо узнать, как дела у Гнев. Думаешь, вечеринка состоится?

– Ее не сорвет даже конец света, – ответил Мару и подхватил ящик. – Академию уже облетели слухи о Крабухе. Всем надо обсудить его культ и побег, а некоторым – залить горе. Мастера переводов многие любили.

– Понимаю. – Тьяна постаралась, чтобы в голосе не звучало горечи, а в мыслях – слов Крабуха о бриллиантах. – Если бы не он, не знаю, когда побывала бы в ядотеке. Наверное, никогда. Да и Зойчек отвел нас в ядоварню только потому, что позавидовал Крабуху.

– Это там Рогоз обвинила тебя в отравлении? Совсем забыл, что надо поговорить с ней.

– Ан нахаш люнга, – произнесла Тьяна, а в голове эхом прозвучал перевод: «Не лови то, что улетело». – Думаю, лучше оставить ее в покое.

– Как скажешь, Островски, – с сомнением произнес Мару; помолчав немного, он тихо хмыкнул. – А в ядотеке тоже что-нибудь случилось? Зная тебя… – Он выразительно покосился на Тьяну.

– Вообще-то да, случилось. – Она всплеснула свободной рукой. – Кто-то вылил «Праховей» в ящик с карточками о «Теневике».

Звякнули бутылки в ящике: Мару резко остановился.

– Все данные о «Теневике» превратились в пепел?

– Да, – подтвердила Тьяна, с легким удивлением посмотрев на Медовича: она и не думала, что его тронет история об уничтоженных сведениях. – Жалко, правда? Конечно, это всего лишь «Теневик», – ей вспомнились слова Крабуха о незначительности «Ксемокве хен», – но он и так был мало изучен.

– Да, всего лишь «Теневик», – повторил Мару, и они пошли дальше.

Узкий переулок влился в улицу, чья кривизна намекала на близость хаотичного Низа. Клубы-театры готовились к открытию, и рядом уже собирались нетерпеливые гуляки. Одна компания пускала по кругу бутылку, другая разучивала новые танцевальные движения. Модные неоновые вывески мерцали над головами, как судьбоносные знаки, предвещающие ночь блаженств и ошибок. «Объятие тени», «Сладкая луна», «Приют госпожи Разбейсердце» – названия несли манящую печать таинственности. Лился можжевеловый смех и шлепали незастегнутые ботинки. Пара юношей стучала палками по мусорным бочкам, задавая ритм для танцоров. От тротуара к тротуару сновали торговцы «удачей» – дешевыми талисманами из обсидиана. Артисты волокли футляры с контрабасами, сценические костюмы и части декораций. На углу старый газетчик спешно собирал свой лоток, чтобы уйти, пока улицы окончательно не захватила кутерьма.

Тьяна подумала, что это место идеально подходило для того, чтобы забыться.

Может, не уезжать?

Остаться, раствориться. Пить, танцевать, целоваться, любить друг друга, пока яд не возьмет свое. Медович придумал, как спасти ее, но вдруг его идея не сработает?

Да и был ли у него план?

Тьяна поежилась от собственной мысли: она не желала так думать, не хотела не доверять Мару, но темные подозрения легко просачивались в отравленный и измученный мозг. Велимир обманывал ее, Власта лгала ей, что мешало так поступить и Медовичу? Если он врет, единственное, что остается, – получить от него немного страсти. Зажечься – и сгореть.

К Хитвику спасение себя. К Хозяину спасение мира.

Ей вспомнились собственные слова, сказанные Зоричу: «По-вашему, отравленная девушка не имеет права хорошо провести время? Мои дни сочтены, надо же как-то их скрасить».

Безнадега подмяла сердце. Резко, тяжело и почти приятно. Тьяна зажмурилась, готовясь произнести: «Давай останемся здесь».

Ящик стукнул об асфальт. Руки Медовича, освободившись от ноши, легли ей на плечи, подтянули, и Тьяна носом уткнулась ему в грудь. Быстро, будто давно ждали подходящего момента, потекли слезы. Стало легче, но тут же накатила злость: и за плач, и за странные скачки настроения, и за упаднические мысли.

Остаться здесь? Наплевать на все? Неужели она действительно так подумала?

Похоже, «Любомор» обглодал ей мозги.

– Ты справишься, – сказал Мару. – Переживешь это.

– Ты про отравление?

– Я про предательство.

Он больше не добавил ни слова, но Тьяна поняла по голосу: Медович знает, каково ей сейчас. Его тоже предавали, пусть и по-другому: Рогоз сдала его Осславе, и мать упекла сына в Арку. Тьяне вспомнился рассказ Мару: как он, выйдя из врачевальни, не поехал домой, а отправился в бар. «Хотелось забыться», – сказал он на пароме. Вдохнув запах медовического пиджака, пропитанного Вельградом, Тьяна подумала об их с Мару схожести и почувствовала себя лучше. Почувствовала, что снова, во второй раз, приходит в себя.

Они немного постояли, прижавшись друг к другу. Затем Тьяна отстранилась и утерла слезы, а Мару поймал таксомотор.

– Когда прибудем на остров, не пойдем к Гнев. Встретимся с ней на вечеринке, – предложил Медович, устраиваясь на сиденье.

– Нет, нам надо…

– Нам надо, чтобы ты поела и поспала, – отрезал он.

– Я не хочу, – покачала головой Тьяна. – И не смогу.

– Сможешь. На цуньгской шелковой простыне заснет даже пятикружник накануне выпускного экзамена по ядоварению.

– У меня не цуньгская простыня.

– Знаю.

– Ты намекаешь…

– Нет, не намекаю. Я приглашаю тебя в гости. Принесу из столовой ужин, постелю свежее белье и разбужу за час до вечеринки.

– А как же Морша? И Полок? И Крабух? – нахмурилась Тьяна.

– Ночью нас ждет важное предприятие, не забыла? Надо быть сконцентрированными и собранными. Поэтому тебе нужно отдохнуть. – Мару откинулся на спинку и с ироничной ноткой добавил: – Думаешь, я беспокоюсь о тебе, Островски? Я забочусь о деле.

Тьяна не стала спорить.

Прибыв на остров, они сразу же отправились в Склеп. В комнате Мару, расположенной на верхнем этаже, было аскетично и необжито, будто он подозревал, что не задержится в академии надолго. Лишь несколько личных деталей выдавали, что здесь кто-то живет – и не простой студент, а высокосословный. На столе высилась стопка дорогой кремовой бумаги. У кровати прямо на полу лежала распахнутая книга с золотым срезом, а рядом стояла чашка из тонкого фарфора. На стене висел вымпел с вышитой пчелой в окружении витиеватого орнамента. Тьяна догадалась, что это герб Медовичей.

– Мама повесила, – проследив за ее взглядом, усмехнулся Мару. – И сказала, что оторвет мне руки, если уберу. А я и не собирался. – Поставив ящик на пол, он принялся деловито перестилать постель. – Пусть висит и напоминает, кто я и с кем борюсь. – Закончив с бельем, Медович указал на шкаф: – Можешь переодеться в одну из моих пижам. А я пока схожу в столовую. Мм. – Наклонившись, он достал портрет Тьяны. – Мама права: тут налицо талант. Что будешь делать с рисунками?

Тьяна пожала плечами:

– Тот, с кровавой буквой, сохраню как улику. – Она положила папку на тумбу. – А этот… – взгляд остановился на раме в руках Мару, – его следовало выкинуть в океан, пока плыли на пароме.

– Кажется, тут что-то есть.

– Что еще ты там обнаружил, кроме таланта? Правду жизни? – спросила Тьяна, и кривая усмешка коснулась губ. – Может, хватит нахваливать мою отравительницу?

– Я о другом. Задник выпирает, там что-то лежит.

Мару повернул маленькие металлические защелки, снял деревянную пластину и вынул вчетверо сложенный листок. Не разворачивая, сразу протянул его Тьяне.

Ее пальцы дрогнули дважды: сначала, коснувшись бумаги, и второй раз, когда перед глазами запрыгали торопливые строчки:

Дорогая Тьяна, я обо всем договорилась, – писала Власта. – После выставки, которую мне обещали устроить, этот портрет отправится к твоим родителям. Они точно не захотят повесить его на стену, но выкинуть тоже не смогут. Достанут из рамы и тогда обнаружат это письмо. Да, оно адресовано тебе, но прочитают его они. Вы же читаете, господин и госпожа Островски? Надеюсь, что да.

Я подмешала яд тебе в чай по велению настоятельницы академии Девы Устии Криженицы. Она пообещала, что порекомендует мои работы самой Осславе Медович, после чего меня будут ждать признание и слава. До этого Устия рассказала, что ты не та, за кого себя выдаешь. Ты грешна и вероломна. Не такая, как мы, праведные северяне. Настоятельница уверена, что ты подговорила своего жениха напасть на ее дочь в академии Старика, чтобы отомстить за строгое обращение в Деве. Она была убедительна, но у нее не получилось очернить тебя в моих глазах. Единственным мотивом, толкнувшим меня на этот ужасающий поступок, было простое желание: стать наконец значимой и заметной. Украсть твою жизнь, чтобы зажить самой. Я не прошу прощения, потому что знаю: такое не прощают. Вероятно, к этому моменту ты уже мертва. Надеюсь, мы встретимся на последнем пиру и там я снова смогу рисовать тебя.

Власта

Признание вызвало у Тьяны странную смесь облегчения, горечи, злости и растерянности. От письма почти не веяло безумием, оно открывало новые подробности и, возможно, могло помочь прижать Устию. Глубоко вдохнув, Тьяна отдала бумагу Мару и кивком разрешила: читай. Он быстро пробежал глазами по строчкам и процедил: «Угу». Получив письмо обратно, Тьяна спрятала его в папку.

– Завтра же позвоним в Сыскное. Или… – замялся Медович, – лучше сейчас? Могу пробраться в дом настоятеля и сделать анонимное заявление.

– Не думаю, что кто-то вечером поедет допрашивать настоятельницу Девы. Твой звонок посчитают розыгрышем. А если выложить всю правду, сыскари вначале помчатся к нам за доказательствами. Сам понимаешь, во что это выльется. Нет, сегодня в планах вечеринка и могила. Устия никуда не денется, даже если узнает о происшествии на выставке. Лика в Старике, а настоятельница не бросит дочь. В этом я уверена.

– Тогда переодевайся и устраивайся, а я принесу ужин.

Когда за Мару закрылась дверь, Тьяна вымыла руки и лицо, снова осмотрела комнату и подошла к шкафу. Одежды у Медовича было в три раза больше, чем у нее. Одних пижам штук пять. Выбрав зеленую, в цвет формы ядовщика, Тьяна залезла в длинные штаны и рубашку, подкатала их и села на кровать. Матрас чуть прогнулся, демонстрируя упругую мягкость, а хваленая простыня ласково коснулась босых стоп. У Тьяны приподнялись уголки губ, но полноценно улыбнуться не получилось.

Взгляд упал на книгу, и рука сама потянулась к ней. Вначале Тьяна посмотрела на раскрытую страницу: там был перечень растений на буквы «З—Н», а следом прочитала название на обложке: «Расширенное пособие о ядовитых основах». Надо же, Мару все-таки находил время для учебы. Откинувшись на подушку, Тьяна изучила оглавление и поняла: книжка стоящая. Не бестолковая выжимка, каких немало, а действительно «расширенное пособие». Выхватив глазами пару абзацев, Тьяна сочла их весьма занимательными, а потому отлистала к форзацу и увидела печать: «Личная библиотека Т.-С. Зорича». Получается, старший мастер помогает Мару с учебой, подкидывая дельные книги? В общем-то, ничего удивительного, учитывая их близкое знакомство. Услышав, что Медович возвращается, Тьяна, сама не зная почему, быстро вернула пособие на место – хоть ей и претило хранение книг на полу.

– Пирожки с ветчиной и ягодный взвар, – объявил Мару, опустив на кровать поднос с плетеным закрытым коробом и пузатым чайником.

– Слышал что-нибудь? О Крабухе и других?

– Мастера переводов не нашли, а о Морше и Полоке – ничего.

Вымыв руки, а заодно и чашку, Медович сел рядом. Тьяна открыла короб – оттуда вкусно и тепло пахнуло печеным тестом. Глотнув взвара, она откусила от пирожка и посмотрела на Мару. Он жевал, забравшись с ногами на кровать. Встрепанные кудри, все тот же перепачканный и мятый костюм, царапины на лице и перебинтованные пальцы. Чем дольше Тьяна смотрела на Медовича, тем сильнее чувствовала нежность и благодарность.

– Фто? – с набитым ртом спросил Мару.

– Спасибо. За все, – просто сказала она и, отставив чашку, растянулась на кровати. – Это была хорошая идея – отдохнуть перед вечеринкой. Только не забудь меня разбудить, если усну.

– А если не уснешь, не смей подглядывать, как я переодеваюсь.

– Этого я обещать не могу.

Мару улыбнулся и, убрав поднос, накрыл Тьяну одеялом – а вместе с ним и спокойствием. В комнате погас свет, за окном громыхнуло, и дождь мерно застучал по крыше. От белья тянуло прохладной свежестью, будто его стирали в проруби с цветами лаванды. Тьянины веки отяжелели, и тело обмякло на цуньгском шелке.

Когда она открыла глаза, дождь все еще бил по скату и стеклу. Мару стоял у стола, уперевшись в него кулаком, а второй рукой что-то осторожно перебирал в выдвижном ящике. В комнате висел полумрак, но Тьяна видела: Медович напряжен. В линии подбородка, в сжатом кулаке, во всей его позе читалось ожидание охотника или хищника. Того, кто всматривается и вслушивается в темноту. Того, кто подстерегает добычу. Тьяна затаила дыхание.

Мару начал медленно задвигать ящик, но тот застрял на полпути, и в глубине что-то приглушенно звякнуло.

Тьяна узнала звук. Не могла не узнать. Так бились друг о дружку флаконы, и они точно не были пусты. В столе Медовича лежали пузырьки с ядами.