Глава 37. Могила основателя

Она отпрыгнула и резко обернулась – бузинный нектар выплеснулся в траву. За спиной была только стена: кирпичи, трещины и облезлые слои краски. Незнакомый голос еще звучал в ушах, но в ночном воздухе разливался лишь жас.

– Что такое? – Мару шагнул к Тьяне и взял ее за плечо.

– Кто-то сказал: «О».

Она с трудом сдержалась, чтобы не добавить: «Или мне показалось».

«Любомор» мог наслать слуховую галлюцинацию, но Тьяна отказывалась верить, что все в ее жизни подчиняется яду. Кое-что было отдано на откуп обычному хаосу.

Приблизившись к стене, Мару провел ладонью по кладке и заглянул в щель.

– Похоже, трещина проходит насквозь.

– Ты видишь кого-то? – Тьяна понизила голос.

– Нет. Оттуда дует, но внутри темно.

– В смысле – темно? Если стена пробита, ты должен видеть людей и свет фонариков.

– Мы стоим у подсобки. Их две, слева и справа. – Мару обвел здание рукой. – Основная часть павильона, где проходит вечеринка, занимает середину. А за этой стеной – закрытое помещение. По крайней мере, оно должно быть закрыто.

Тьяна не обратила внимания на архитектуру здания: ни в первый раз, когда пробегала тут после убийства Велимира, ни сегодня. О цуньгском павильоне она в целом знала совсем немного. Его упоминания нечасто встречались в подшивках старых газет, что хранились в Центральной библиотеке. Одна-две статьи, не более. В них говорилось о важной роли павильона в обмене культурами: здесь собирались студенты и преподаватели разных народностей, чтобы декламировать стихи и рассказывать о своих обычаях. Однако с внедрением «Программы истинного наследия» павильон утратил былой смысл, а новый так и не обрел.

– Значит, кто-то забрался туда, – сказала Тьяна, – и подслушивал нас.

Мару кивнул и сорвался с места. Медлить действительно не следовало: если они хотели уличить шпиона, надо было как можно скорее наведаться в подсобку. Тьяна побежала за Медовичем, но попасть внутрь у них не получилось. На двери висели цепи и замок, покрытые ржавчиной и паутиной. Помещение не открывали много лет.

– Все равно заглянем, – решительно заявил Медович и, отдав Тьяне бокал, вынул из кармана отмычки.

Он провозился недолго. Устало скрежетнул металл, и Мару потянул за цепь. В отличие от замка, дверь решила поупрямиться. Дерево, напитанное влагой и человеческим безразличием, набухло и перекосилось. Пришлось ударить плечом. Тогда доски жалобно скрипнули, и створка нехотя сдвинулась.

Тьяна шагнула в подсобку следом за Мару. В нос ударил запах гнилых досок, отсыревшей бумаги и птичьего помета. У правой стены стояли ящики: кое-какие были заколочены, другие прикрыты соломой, а из третьих торчали искореженные книги. Слева высилась гора стульев. В центре лежал мертвый голубь.

Никто не прятался по углам. Тем не менее Тьяна чувствовала чье-то присутствие. Она напрягла зрение, и волоски на коже встали дыбом. Тени в подсобке были масляными, густыми, липли к стенам и полу. Даже чистый лунный свет, что проникал сквозь дырявую крышу, не рассеивал их.

Взгляд Тьяны остановился на трещине, из которой пару минут назад донеслось гулкое «О». В расселину лезла тьма. Не обычная тень, а нечто более плотное. Живое, с подвижными отростками, напоминающими руки и ноги. Оно извивалось, выползая наружу.

Схватив Мару за руку, Тьяна указала на дальнюю стену и сразу поняла: поздно. Тьма, точно густые чернила, выплеснулась в парк. Побежать за ней? Или списать все на игру полумрака и воображения? Тьяна тяжело вдохнула ртом.

Страх и азарт били по сердцу, но она решила: им с Медовичем не нужно преследовать О – или что это было? У них свои дела, свои тайны. Если включить в список еще одну, можно сломаться под весом неизвестности.

– Ты что-то видела? – Мару повернулся к ней.

Тьяна кивнула.

– Думаешь, это было оно? О?

Еще один кивок.

– На что похоже?

– На тьму. Наверное, нам не надо…

Она не договорила, но больше слов и не потребовалось.

– Пошли отсюда. – Мару за руку вывел Тьяну из подсобки, запер дверь и взглянул на часы. – Хочешь, немного потанцуем? Или сразу пойдем осквернять могилу?

– Давай оскверним.

Медович хмыкнул. Оставив пустые бокалы на краю стола, они потолкались в павильоне, а затем вышли на площадку. Кора продолжала безудержно отплясывать, но уже не с Еникаем, а с Эл и Эм. Рогоз, окруженная подружками, потягивала коктейль и нарочито улыбалась. Щенки во главе с Воржаком притоптывали под музыку, но выйти к граммофону не решались – вид у них при этом был невыносимо напыщенный.

– Все для тебя! – Выскочив из павильона, Гнев воздела руки над головой и закружилась на месте. – Смотри, сколько нас! Мы все – твои!

* * *

– К Хитвику, что ли, обращается? – прыснул переводчик, похожий на молодого бычка.

– К Хозяину, чтобы скорее прибрал нас, – с мрачным удовольствием откликнулась черноволосая ядовщица.

Обменявшись взглядами, они представились друг другу и внезапно слились в поцелуе.

Дух вечеринки витал над павильоном: пускал ноги в пляс, разгонял сердца, кружил головы и притягивал губы к другим губам. Тьяна хмыкнула, подумав, что ничего не потеряла бы, если бы умерла раньше и не побывала ни на одной студенческой гулянке. Все равно лучшим, что здесь случилось, был разговор с Мару под сияющей луной. А худшим – живая густая тьма, вылезающая из павильона. Тьяна передернула плечами.

Медович махнул Еникаю, и тот отделился от толпы. К сараю садовников они отправились порознь, чтобы не привлекать лишнего внимания, но пришли почти одновременно. Всем троим, несмотря на волнение, не терпелось взяться за дело.

Управившись с замком, Мару протянул Еникаю лопату и пару грубых рабочих перчаток.

– А мне? – удивилась Тьяна.

– Ты будешь караульной.

– Втроем мы все сделаем быстрее.

– Кто-то должен следить за обстановкой вокруг.

– Студенты на вечеринке, преподаватели на побережье. Ты сам сказал: нам никто не помешает. – Тьяна не могла представить себя на карауле. Стоять и смотреть по сторонам, изнывая от скуки, и самой последней заглянуть в могилу? Самой последней узнать тайну? Ну уж нет. – Давай сюда лопату, господин «я-держал-два-пирожных». – Ей вспомнилась шутка Мару.

Еникай с фальшивым вниманием рассматривал стальной штык, делая вид, что совершенно не прислушивается к разговору.

– Как скажешь, Островски, – вздохнул Медович и полез в сарай.

Закинув лопаты на плечи, они устремились к могиле Остора Ястребога. Фонарей возле стелы не было, но за освещение сегодня отвечала луна, и она прекрасно справлялась с этой работой. Свет струился по серому камню и лизал мокрые яблоки – те, что висели на ветках, и те, что лежали под деревом. Листья на старой самосевнице беспокойно шевелились, хотя Тьяна не чувствовала ветра.

Ее взгляд скользнул по надписи на стеле.

«Рье мо не».

«Мертвые знают ответы, да живые у них не спрашивают».

Просто звучная пословица или хитрая подсказка? Тьяна не сомневалась: основатель лично распорядился, чтобы мистерианская идиома украсила его надгробье. Нельзя зарыть клад и не оставить карту. Ястребог хотел, чтобы его тайну раскрыли, и оставил намек, как водится, на самом видном месте.

Молодец, Старик.

В тишине ухнул филин. Переглянувшись, Мару, Еникай и Тьяна натянули перчатки и разошлись по трем сторонам могилы. Медович первым вонзил лопату в землю. Его лицо было сосредоточенным, но мелкие детали выдавали волнение: напряженная челюсть, морщинка между бровями и лихорадочный блеск в глазах. Тьяна знала: стоит приложить ухо к груди Мару – и услышишь грохот, сравнимый с разогнавшимся поездом. Она чувствовала то же.

Дождь сыграл на руку, сделав почву податливой. Первый ком грязи полетел в сторону, за ним последовал второй. Поначалу Тьяна поглядывала на Мару и Еникая, но вскоре увлеклась работой и вошла в ритм. Яма становилась все глубже и глубже, мокрее и мокрее. Запах сырой земли оседал в легких. Ладони, несмотря на перчатки, горели. По лицу и спине струился пот. Взяв паузу, чтобы утереть рукавом лоб и виски, Тьяна внезапно подумала о дедушке.

Какие чувства она бы испытала, узнав, что кто-то раскопал его могилу? Пожалуй, ничего, кроме удивления: кому могли понадобиться кости простого фермера? Даже на дедушкиных похоронах Тьяна не тонула в эмоциях. Сперва в душе колыхалось слабое непонимание, а во время церемонии к нему добавился огонек раздражения.

Все началось с гроба. Он показался Тьяне гораздо меньше, чем нужно. Разве дед поместился бы в таком? Она по-прежнему видела дедушку глазами ребенка: большим, широкоплечим, с аршинным размахом рук. Очевидно, труд и болезнь, слишком тяжелые для его возраста, иссушили деда, но Тьяна помнила его другим.

Похороны казались ей чем-то вроде скучного и бессмысленного представления. Она смотрела по сторонам – и не видела ничего, что хотела бы сохранить в памяти. Безвкусно-нарядная деревянная коробка. Платок, поднесенный к сухим глазам матери. Тихие и виноватые всхлипы отца. Механические движения могильщиков. Будничное бормотание священника: «Душа Станислава Островски отлетела к ликам и да будет принята в сонм. Простимся же ради новой встречи!»

Логика хромала: с кем прощаться, если душа уже отлетела? Нет, это надо делать с живыми, и Тьяне повезло, что ей удалось. Она была рядом с дедом до самого конца, поймала предсмертное пожатие руки, услышала и навсегда запомнила последние слова. Вот что следовало сохранить в памяти, а не то, как гроб на канатах опускали в яму и отец бросал вслед глиняные монетки с ликами: Светлой Олонью, Старой Родой и Синеокой Даркой.

Комья земли застучали о крышку, отсчитывая для живых: еще несколько ударов, и можно уходить. Мама мягко подтолкнула в спину и напомнила: «Цветы». А Тьяна и забыла, что сжимала в руках букетик куколя. Подошла, бросила в могилу.

Дед, несомненно, предпочел бы, чтобы его облили «Праховеем».

Для себя она уже выбрала «мусорный яд»: написала об этом на тетрадном листке, вместе с другими распоряжениями, и положила в конверт. Запечатала. Вывела черным по белому: «Открыть в случае моей смерти».

Чей-то штык звякнул о металл, выдернув Тьяну из воспоминаний. Распрямив спину, она посмотрела на Мару. Тот указал на Еникая.

– Что-то нашел, – прохрипел он, смахнув со лба прилипшие пряди.

Воткнув лопаты, все трое склонились над землей. Луна будто нарочно приглушила свет, мешая разглядеть, на что наткнулся Еникай. Тьяна видела кривые корни яблони, разрубленного лопатой дождевого червя и месиво грязи. Присев, она стянула перчатки и погрузила пальцы в мокрую, холодную землю. Нащупала. Достала. Предмет походил на черную пятиконечную звезду.

– Что это? – Тьяна выпрямилась, держа находку на ладони.

– Цветок олеандра, – догадался Мару. – Наверное, серебряный. Просто потемнел.

– Украшение с крышки гроба? – предположил Еникай.

– Вероятнее всего.

Мару взял лопату, поскреб по дну ямы и удовлетворенно добавил:

– А вот и он.

Точнее было бы сказать: «То, что от него осталось».

За долгие годы гроб почти слился с природой: древесина, некогда плотная и гладкая, размякла и расползлась темными ошметками.

– А то, что мы ищем, случайно, не сгнило? – Еникай потер лоб, оставив на коже грязный след.

Тьяна нахмурилась. Завороженная загадкой, она подзабыла о сути поисков. Как там говорил Мару? «Мне надо найти кое-что кое-где». С местом они определились благодаря фотографии в хижине Яблоньки, но объект по-прежнему оставался неизвестным. Тьяна надеялась, что в могиле хранились рецептуры полезных бесунов, а потому вопрос Еникая застал ее врасплох. Что с записями могло сделать время? Если страницы не пропитали воском и не запаяли в свинцовую капсулу, от них остался бессмысленный прах.

Тьяна снова обратилась к словам Мару, произнесенным в гроте под перестук дождя. Он сказал, что должен найти в академии идею о спасении мира. Что же это, если не полезные бесуны? Тьяна не сомневалась: дело в них, но что-то не давало покоя. Какой-то вопрос, отброшенный ранее, упорно стучался в мозг – и ему наконец открыли.

Она почувствовала, как углубилась морщина между бровями.

– Откуда ты узнал, – Тьяна повернулась к Мару, – что ответ надо искать именно здесь? Про могилу догадалась я, но ты изначально говорил: отгадка спрятана в академии. С чего ты это взял?

– Не самое подходящее время, Островски. – В голосе Медовича в идеальной пропорции смешались твердость и мягкость, словно кремень обернули в бархат. – Мы в шаге от истины.

Продолжая хмуриться, Тьяна кивнула. Она запомнит, вернется к разговору позже и получит ответ, но сейчас и правда лучше уступить.

Мару откинул лопатой куски прогнившего гроба, повозил штыком в месиве и опустился на корточки. Тьяна последовала его примеру. Помедлив, к ним присоединился Еникай. Все трое сняли грубые перчатки, чтобы лучше прощупать содержимое могилы. Шесть рук по очереди погрузились в грязь.

Еникай простонал сквозь зубы:

– Не верю, что делаю это.

– Лопата тут не поможет, только руки, – сказал Мару.

– Да уж понял.

– Зато в статье сможешь все описать в красках, – подбодрила Тьяна.

– Эту часть я лучше опущу, – покривился Еникай.

– Есть, – хрипло выдохнул Медович.

Тьяна замерла. Руки Мару медленно, точно земля не хотела отпускать их, вынырнули наружу. Вначале показалось, что он держит ком грязи, но тот не разваливался – следовательно, под налипшей землей скрывалось что-то твердое. Круглое. Пальцы Медовича заскользили по предмету, очищая от грунта. Луна высветила желтоватый череп. Обнажились зубы, показались забитые почвой глазницы.

– Хитвик побери, – пробормотал Еникай.

Мару шумно выдохнул.

– Положу его тут, – произнес он и аккуратно пристроил череп на кусок гроба. – А потом все вернем как было. Могилу закопаем.

Тьяна и Еникай одновременно кивнули. Зорич и другие все равно заметят, что захоронение осквернили, но оставлять его развороченным – не дело.

– Надо искать дальше, – заявил Мару, погружая руки в землю.

– Надеюсь, Старик на нас не рассердится, – пробормотал Еникай, выдавливая улыбку. – Очень уж не хочется завалить экзамены из-за какого-нибудь проклятия.

– Не говори ерунды. – Тьяна поняла: приятель пытается разрядить обстановку, и поддержала: – Ты завалишь их из-за того, что Кора будет таскать тебя по жас-клубам. Такого партнера по танцам она точно не упустит.

Еникай с теплотой посмотрел на нее и, набрав воздуха в грудь, опустил руки в жижу.

Втроем они продолжили поиски – хоть и не знали, что именно ищут. Пальцы ныряли в грязь, рыскали там, доставали предметы, но все было не то. Попадались ржавые и искореженные скобы, гвозди, петли, ручки и другие металлические элементы гроба. А еще кости. Много костей.

С каждой новой частью Старика, вынимаемой из земли, внутри Тьяны росло разочарование. Пыл угасал, и она чувствовала, что замерзла. Руки, грязные по локоть, одеревенели и слушались все хуже. Ныли плечи, грудь и спина, но особенно – ноги. Хотелось сунуть ступни в горячую воду, нырнуть в тепло и пробыть в таком состоянии целую вечность. Тьяна посмотрела на Мару – и увидела знакомую тихую ярость.

– Ничего, – признал он. – Тут ничего нет.

Сверху кто-то присвистнул. Вздрогнув, Тьяна рывком подняла голову.

Лунный свет сверкнул на золотом дуле.