Глава 41. Что дальше?

Он боролся за жизнь. Корчился, извивался, пытался забиться в дальний угол и сохранить хоть частицу себя, но горел и таял.

«Любомор» покидал Тьяну.

Она чувствовала, как умирает яд. Мысли еще не наводнили голову, сознание вернулось не в полной мере, но тело болезненно праздновало освобождение. Кожу, от лба до щиколоток, покрыла испарина. Кинуло в холод, затем в жар и снова в зяблую дрожь. Судорога выгнула тело, и изо рта вылетел протяжный стон. Ребра словно раздвинулись, и между ними образовалась пустота.

Когда глаза приоткрылись, Тьяна увидела, как над ней прекрасными хищниками кружат цветы дурмана. Их трубы походили на распахнутые зевы, а пестики – на языки. Они тянулись к Тьяне и что-то говорили на наречии аромата – что-то важное, но пока недоступное переводу и пониманию. Веки вновь опустились, и все ощущения вслед за мыслями покинули Тьяну. Тело обмякло.

Она не знала, сколько пролежала на полу оранжереи: вначале в беспамятстве, затем в полузабытьи и, наконец, в сознании, но не желая признавать этого. Ломило кости, как после долгой болезни или изнуряющей огородной работы, но другая боль была куда сильнее. Кехел острой длинной булавкой пронзил сердце и достал до мозга. Застрял – не вытащить. Тьяна знала, что по-прежнему отравлена, хоть «Любомор» и покинул тело. Любовь – тоже яд, и он особенно силен, когда испытываешь чувства к тому, кого больше нет.

Мару больше нет, и все это не сон.

Хотелось выть, но внутри было так пусто, что даже звук не рождался. Только пульс стучал, точно кто-то забивал гвоздями гроб. Чужой, не Тьянин. Она выжила, как и намеревалась. Позволила Мару умереть за себя. Ужас, горе, отвращение, вина, ненависть – по нутру растекался жгучий коктейль из немыслимого количества эмоций. Хотелось сунуть пальцы в рот, чтобы вытошнить его. Да разве получится?

– Тэ, я вижу, что ты очнулась. – Голос Гнев звучал ворчливо и устало. – Давай поскорее покончим с этим и пойдем спать.

Тьяна распахнула глаза и выпрямилась. От резкого движения закружилась голова, по сетчатке запрыгали черные и белые точки. Воздух вскипел в легких, и она прохрипела:

– Где Мару?

Зрение еще не пришло в норму, но Тьяна успела заметить: тело Медовича не лежит рядом. Его унесли. Спрятали, или закопали, или облили «Праховеем». Наверняка постарались Эл и Эм.

– Я бы все тебе объяснила, – произнесла Гнев, шагнув из зарослей, – но, увы, последней волей моего братца было ничего тебе не рассказывать. По крайней мере, пока мы не проведем анализ. – Длинные пальцы отщипнули бутон дурмана и выудили из кармана ножик для заточки карандашей. – Давай сюда руку, Тэ. – Она наклонилась.

С тенями под глазами и кривой излучиной улыбки Гневлида походила на безумную ученую. Оттолкнув ее, Тьяна на карачках рванула в сторону. Схватилась за пышные ветки олеандра и, осыпав себя лепестками, встала. Попятилась, тяжело дыша.

Как хладнокровно Гнев убила Мару! Да, он сам попросил, но почему его сестра согласилась? Это не укладывалось в голове, а в сердце отзывалось режущей болью. Стародавние кровосмешения Медовичей, эксперименты с ядами и общение с тенью, похоже, не прошли для Гневлиды даром. Она не просто напоминала безумную, она была безумна. Чем еще объяснить ее поступок?

А главное – Мару передумал. В последний момент он расхотел умирать, поверил в версию Тьяны, но Гнев просто накинулась на него!

Взгляд выхватил на полу черное лезвие. Броситься, поднять? Нет, до оружия не добраться – на пути стоит Гнев. Правда, есть другой нож, в пруду. Тьяна покосилась на темную воду. Прыгнуть, поискать? Будет непросто нащупать небольшой нож среди спутанных черешков кувшинок. Нет, сейчас остается только одно: уйти, затаиться и все спланировать. Внутри Тьяны медленно прорастала новая цель, позволяя уцепиться за жизнь. Принять подарок, данный Мару, и верно распорядиться им.

В памяти возникли сияющие зеленые глаза, окруженные золотой пыльцой веснушек, – в груди что-то взорвалось, огненный вихрь метнулся от горла вверх и попытался вырваться наружу. Слезы обожгли сетчатку, но не выкатились на щеки: Тьяна затолкнула рыдания в самую глубь грудной клетки. Надавила всей силой воли. Заперла на замок из ярости.

Слезам – нет. Мести – да.

Гнев будет полезна в борьбе с «советом», и Тьяна доведет разоблачение заговора до конца, но потом – видят лики! – доберется до Гневлиды.

– Тэ, нам надо проверить…

– Не приближайся! – рявкнула Тьяна и попятилась.

Ее шатало, силы плескались на самом донышке, но сейчас ей нужно было уходить. Она не могла ни слышать, ни видеть Гнев, а главное – не имела возможности разорвать ее на кусочки. А хотелось. Как же хотелось. Броситься, царапать, бить, кусать и кричать в лицо. От злости затряслись руки, и Тьяна сжала кулаки. Ногти впились в ладони.

Нельзя, нельзя.

Пэстра, пэстра.

Тьяна отступила на пару шагов.

– Если «Любомор» еще с тобой, – продолжала увещевать Гнев, – все было зря…

– Его нет, – бросила Тьяна, – но все было зря.

Развернувшись, она кое-как побежала к выходу.

– Ты все-таки проверь! – донеслось вслед. – Только проведи тест в своей комнате, чтоб никто не видел! – В окрике звучала неуместная радость.

Ветки хлестали по лицу и плечам. Сбив какую-то кадку, Тьяна толкнула стеклянную дверь, выскочила наружу и схватила ртом предрассветную свежесть. Глотнула еще и еще. Воздух был упоительно чист и прохладен, и Тьяну поразила мысль, что легкие Мару больше не наполнятся им. Она знала, что такое смерть, но никогда не раскладывала ее на составные части, а оказалось – в ней так много всего. Так много ничего. Мару больше не наденет костюм, не проведет пальцами по ее коже, не засмеется. Тьяна закусила губу, чтобы не разрыдаться, но больше не могла сдерживаться. Слезы хлынули. Обхватив себя руками, она сжалась и на заплетающихся ногах побежала к Погребу.

Раньше Тьяна думала, что готова на все, лишь бы выжить, спастись, избавиться от «Любомора». Как же она ошибалась.

Дымчато-лиловое небо развевалось над миром, точно накидка Хозяина. Пламя в груди дрожало и никло на утреннем ветру. Жгущие чувства постепенно уступали другим – вязким и тягучим. Скорбь и печаль охватывали Тьяну. От них невозможно было избавиться или отвлечься, но она все-таки попыталась. Застыв на ступенях Погреба, Тьяна подумала: «Что дальше?»

Надо сделать тест. Прийти в комнату, отщипнуть от поганки, порезать палец. Она не сомневалась: «Любомор» умер, – но уверенность необходимо было подкрепить доказательством.

Может, стоило позволить Гнев провести анализ? Она отвлеклась бы, возясь с кровью и дурманом, и тогда у Тьяны появился бы шанс добраться до ножа. О, это было бы неразумно, дико и помешало бы продолжить ей дело Мару, но…

В голове сверкнуло, и Тьяна пошатнулась.

Кровь и дурман.

Дурман и кровь.

Она нахмурилась, чувствуя, как мечутся и сталкиваются мысли. Ударяясь друг о дружку, они высекали искры, и наконец в голове заполыхало. Свет и жар затопили сознание.

Тьяна поняла: в оранжерее не пахло кровью, только цветами.

Тело Мару могли унести, вытереть пол – тоже, но от металлически-соленых нот в воздухе не так-то просто избавиться.

Вот о чем на языке аромата говорил дурман. Любимый цветок твердил о лжи – о зекехел. Переведя его слова, Тьяна бросилась в Погреб. Ступени ускользали из-под ног, руки цеплялись за поручень, тело сотрясала дрожь. А главное творилось в сердце: освобождаясь от скорби, оно наполнялось надеждой. Тьяна боялась того, что происходило внутри, но не могла остановить процесс. Воспоминания, крутясь в голове, укрепляли ее в сделанном выводе.

Странные переглядки Мару и Гнев. Его интерес к ядовитой ботанике. Пузырьки в ящике стола. Слова о тени: «Копия человека – это не человек». Все сходилось одно к одному.

Лестница наконец закончилась. Преодолев коридор, Тьяна остановилась у своей комнаты и увидела у косяка тонкую полоску света – дверь была чуть приоткрыта.

Прерывисто вдохнув, Тьяна медленно подняла дрожащую руку, толкнула створку и сразу увидела его.

Медович лежал на кровати, закинув скрещенные ноги на спинку. Форменный галстук немного съехал. Волосы вздымались небрежными волнами, а под глазами пролегли голубоватые тени.

Увидев Тьяну, Мару улыбнулся и сел. Простонали пружины.

– Как ты, Островски?

Сердце забилось у Тьяны в висках. Она пошатнулась и, сделав пять тяжелых шагов, влепила Мару звонкую пощечину. Кудри полетели в сторону, на коже вспыхнул отпечаток. Медович айкнул с невинным возмущением и перехватил руку, занесенную для второго удара. Что ж, у Тьяны была еще одна. Сжав кулак, она двинула ему в грудь, но тут и левое запястье угодило в капкан. Мару сжал ее руки и подтянул к себе.

– Что дальше? – Сам того не зная, он повторил вопрос, который Тьяна несколько минут назад задавала себе. – Будешь бить до первой крови? Или, не мелочась, до смерти? Насколько понимаю, убивать меня больше нет смысла.

– Ошибаешься, – просипела она, – сейчас он как раз появился.

Как же Тьяну злила и влекла его улыбка: хотелось одновременно стереть ее с лица и любоваться вечность.

Мерзавец. Какой же мерзавец!

Чуть нахмурившись, Медович осмотрел ее руки.

– Гнев не сделала анализ? – спросил он. – Почему?

– Догадайся.

– Ты и ее поколотила?

Втянув воздух сквозь зубы, Тьяна выпалила:

– Я думала, она тебя убила!

– Это было частью плана, – спокойно отозвался Мару. – Потом Гнев должна была проверить, что «Любомора» больше нет, и все тебе рассказать. Согласно задумке, по пути к Погребу ты бы немного остыла и осознала всю гениальность моего плана. Наверное, сестрица нарочно не сделала анализ. Знала, что ты устроишь мне взбучку.

– Отпусти, – бросила Тьяна.

– У тебя пульс зашкаливает. – Медович медленно разжал пальцы. – Проведи тест. Прошу. Нам надо убедиться.

Тьяна молча подошла к шкафу и достала коробку с поганкой.

«Человек уже умер, но еще не знает об этом», – прозвучали в голове слова дедушки. Тот, кто отдал жизнь вместо Мару, не был человеком, но, получается, так же любил ее? А еще, похоже, в последний момент он надумал сбежать вместе с Тьяной и скрыться от Гнев и настоящего Мару. Она нахмурилась.

Отломив кусочек гриба, подошла к столу и холодно спросила через плечо:

– Как ты понял, что «Ксемокве хен» сработает?

– Яблонька. – В голосе Мару звучал сдерживаемый энтузиазм: теперь ему, разумеется, хотелось поделиться своим «гениальным» планом. – Она дала подсказку. Сказала: «Подобное бьют подобным. Ядовитая змея опаснее, когда прячется в тени, и вам стоит поучиться у нее». Это была очень прямая связка: тень – «Теневик», но она сработала.

Тьяна достала из ящика ножик для заточки карандашей и без заминки чиркнула по пальцу. Алая капля вылезла наружу и сорвалась на серую плоть поганки. Медович тотчас поднялся с кровати и подошел к столу. В воздухе, и так трещавшем от напряжения, повисло тревожное ожидание. Секундная стрелка внутренних часов сдвинулась семь раз, хотя для проверки хватило бы трех. Ничего не произошло. Гриб не скорчился и не зашипел: уничтожать его было нечему.

Облегченный выдох пощекотал Тьяне ухо. Она подумала, что Мару сейчас коснется ее – и получит локтем, – но он сдержался.

– Я прочитал о «Теневике» все, что нашел. Повезло, что Гнев не уничтожила карточки раньше, – продолжил он. – Заодно поговорил с Зоричем. Сказал, что хочу наверстать в учебе и перевестись на третий круг. Если он что-то и заподозрил, то виду не подал.

– Почему двойник согласился пожертвовать собой? – Тьянина злость не отменяла любопытства.

– Все просто: он согласился, потому что я был согласен.

Перед глазами встала страшная сцена: рука выныривает из темноты и быстрым движением протыкает артерию. Убивает Мару, но не Мару. Существо с его лицом и телом, повадками и чувствами.

По рукам забегали мурашки, и Тьяна резко повернулась к Медовичу.

– Ты заставил меня поверить, что Гнев убила тебя. Заставил. В это. Поверить! – Она искала на его лице следы раскаяния, но не находила. – Как ты мог? Почему не рассказал мне?

– Если бы ты знала, план бы не сработал.

– Да почему?! – воскликнула Тьяна, прожигая Мару взглядом. Внезапная догадка озарила ее, заставив сжать виски. – Ты проверял меня, да?

– Что ты имеешь в виду? – Он свел брови.

Скрестив руки на груди, Тьяна зашагала по комнате.

– Что бы ты сделал, если бы я убила тень? Убила, думая, что вижу перед собой тебя?

Медович слегка пожал плечами.

– Что бы ты почувствовал, если бы я взяла нож и перерезала ему горло? – Злость наливалась новыми силами. – Можешь не отвечать, я и так знаю. Ты бы выбросил меня из своей жизни! Выбросил и забыл. За то, что выбрала спасение. Не проявила тупое благородство. Вот почему ты не рассказывал о плане. Проверял чувства. Мои и свои!

– Нет.

Голос Мару утратил привычное спокойствие, зазвучал как сталь, и это заставило Тьяну остановиться.

– Ты должна была верить, что это я.

Он шагнул к ней, и она попятилась.

– Твой организм должен был верить, что это я.

Еще один шаг, и она снова отступила.

– «Любомор» в твоем организме должен был верить, что это я.

Шагнув в третий раз, Медович не дал Тьяне ускользнуть: схватил, притянул к себе и заглянул в глаза. По ее телу, обессиленному и дрожащему, прокатилась успокаивающая теплая волна: оно откровенно радовалось прикосновению и плевать хотело на протестующий мозг. Тьяна не сдержалась и, зажмурившись от негодования на себя, прижала ладони к груди Мару. Уловила бой сердца, почувствовала вдох-выдох и тихо застонала сквозь губы. Медович поступил отвратительно, превратил ее в марионетку, подверг ужасному испытанию, но как же хорошо, что он все-таки жив. Как же хорошо!

– Мерзавец, – бросила она, но уже без прежней злости.

Это было еще не прощение, но осознание: самое страшное позади. Он не погиб, она тоже выжила. Что дальше? Ответа у Тьяны не было.

– Я могу смириться с твоей ненавистью, Островски, – признался Мару, а затем наклонился и коснулся губами ее виска, – но с твоей смертью не смог бы, – следующий поцелуй нежно опустился на щеку.

– Это было слишком жестоко. – Тьяна покачала головой.

– Да, – согласился он. – Убийства всегда жестоки, даже если убиваешь яд.

Убрав руки с его груди, Тьяна не позволила Медовичу добраться до ее губ – отклонилась и отступила. Обман живой тенью стоял между ними и мешал вести себя как прежде. Чувствовать как прежде. Тьяна ощущала преграду, но в то же время не хотела и не могла выставить Мару за дверь. Она еще не насладилась тем, что он жив. И еще не получила всех ответов.

– Как это было? – спросила Тьяна, устало привалившись к столу. – Ты выпил «Ксемокве хен», а дальше?

– Из меня будто вырвали кусок плоти. Не самое приятное чувство. – Мару провел ладонью по волосам. – Но вначале мы с Гнев подготовили ножи. Покрасили лезвия, потому что только черная сталь может убить двойника.

«Есть способ. Справится любой, кроме хозяина. Ну и сама тень тоже не может наложить на себя руки», – вспомнилось Тьяне.

– Затем я выпил яд. Если тебе интересно – а тебе наверняка интересно, – он был горький, с металлическим привкусом и жгучий. Во рту возникло жжение, после онемение, и язык перестал слушаться. А потом тень под моими ногами пришла в движение, хотя я стоял на месте. Она дергалась, словно выбиралась откуда-то. Из ловушки. – Мару прищурился, глядя мимо Тьяны, в свои воспоминания. – Голова закружилась, комната поплыла. Гнев подхватила меня, и я потерял сознание. Ненадолго. Вроде ненадолго. Когда очнулся, увидел его. Своего двойника. – По лицу пробежала неясная гримаса.

– Он выглядел точно как ты?

– Точно как я? Не знаю, мне сложно судить. – Мару пристально посмотрел на Тьяну. – Ты тоже его видела. Что скажешь, Островски? Он был точно как я?

Теперь она поняла, почему Медовичи выбрали оранжерею. Подвижные тени ветвей, полумрак и облако ароматов, затуманивающее разум. Все это помешало Тьяне хорошенько разглядеть двойника.

Да и для теста оранжерея была подходящим местом: любой лист или стебель подходил. Быстро, удобно.

– Было темно. – Тьяна повела плечом. – А еще я слишком увлекалась своим планом. Пока рассказывала его тебе… – она осеклась, – пока рассказывала ему, ничего особо не замечала.

– Что за план?

– Уже неважно. Ты все сделал по-своему, – отмахнулась она. – Найдя решение, я сразу побежала делиться с тобой. В этом – наша разница. С самого начала. Я доверяю тебе, а ты мне – нет.

– Мм. – Мару задумчиво кивнул. – Ты права. У меня проблемы с доверием. Ну знаешь, родная мать упекла меня в психушку…

– Ой, только не надо давить на жалость, – закатила глаза Тьяна, стараясь не выдать: сердечко-то екнуло.

– А что, получается? – Медович приподнял угол рта. – Честно: я не пытался. Знаю, это запрещенный прием. Пущу его в ход, когда ситуация будет по-настоящему критичной.

– А сейчас она не критична?

– Островски, – произнес Мару, и даже тень улыбки исчезла с его лица. – Мы победили смерть. Думаю, с любовью тоже как-нибудь справимся.

– Уничтожим, как яд? – скривила губы Тьяна.

– Нет, создадим заново. Пусть будет другой – без отравы. Как полезный бесун.

Медович смотрел ей в глаза до тех пор, пока не понял: можно приблизиться. Сделал широкий шаг, взял за руки, скользнул от запястий к плечам – и притянул. Целовать не стал. Обнял.

Его запах, тепло, голос – все было знакомым и правильным, но мысли беспокойно крутились в голове. Мягко отстранившись, Тьяна посмотрела на Мару снизу вверх. Тонкие высокородные черты были присыпаны мальчишескими веснушками – как и прежде. Тени лежали под нижними веками, будто кто-то карандашом заштриховал кожу, чтобы углубить зелень глаз. Зрачки медленно двигались, наблюдая за Тьяной.

Он выпил «Ксемокве хен». Создал двойника. Потерял сознание, оставив копию наедине с Гнев – известной любительницей теней.

Что было дальше?

– Медович, – прошептала Тьяна, не сводя взгляда с его лица, – это точно ты?