Глава седьмая. Мама в Академии к беде!
Я, не помня себя, смотрела на свою тень, застывшую отдельно от меня и дрожащую под натиском чужого когтя, упирающегося в подбородок. Его тень, словно рассматривала меня. А я не могла отвести взгляд от этой картинки. Зато обладатель тени, преспокойно улыбнулся мне со всей вежливостью, от которой мне стало страшно.
— Тогда будьте впредь осторожны, — мягко и вежливо сообщил голос. А коготь исчез от моей тени. — Не стану я посвящать время столь незначительной персоне. О чем мы с вами говорили? Напомните мне, пожалуйста.
На траве еще оставались книги, флаконы и белье, которое я собирала и трамбовала в чемодан. На меня не обращали никакого внимания. Ректор снова размахивал руками, рассказывая о том, что вовсе не против, если Его Величество будет присутствовать на каждом уроке.
Тень ректора сжалась в рогатый комочек, с ужасом косясь на огромную тень, которая медленно приближалась к моей тени. Моя тень собирала чемодан, опасливо косясь в сторону огромной тени, живущей своей жизнью.
Я бросилась бежать, неся чемодан. И уже через пару мгновений спряталась за черной колонной Академии. Немного отдышавшись, я направилась к маленькой тайной двери. Она открылась с таким скрипом, что тут же перестала быть тайной.
Винтовая лестница вела куда-то наверх. Чемодан тащил меня куда-то вниз. Это я во всем виновата. Однажды я пнула его. И ему, видимо, это очень понравилось!
— Да давай уже! — возмущалась я, затаскивая упирающийся чемодан наверх. Комнаты студентов располагались в башне. И я стала искать нашу. Сначала я нагло открыла одну. На меня посмотрело мрачное семейство. Везде горели черные свечи, а на полу лежали останки. На меня посмотрели угрюмо, а я от души захлопнула дверь.
Стоило мне нагло открыть еще одну дверь, как я увидела моего малыша. Он бросился ко мне с криком: «Мама!». И повис, как сопля.
— Все, прекращай телячьи нежности! — возмущалась я, видя счастливую «соплю». «Нужно воспитывать в нем злого и беспринципного демона!», — уговаривала себя я.
— Ты уже взрослый демон, — продолжала я, сдаваясь при виде макушки, уткнувшейся мне в грудь. — Ты обязан быть подлым, эгоистичным, беспринципным… и…
Ладно, побудь малышом еще чуть-чуть…
Я обняла его и поцеловала. В шкафчике лежали аккуратно сложенные вещи. Уголок к уголку… Брррр!
— Ну что ж ты так! — расстроилась я, вытряхивая все из чемодана на пол!
— Смотри и учись! — улыбнулась я. И тут же помрачнела. — Пока я жива.
Чувствую, что осталось мне совсем недолго! Но если не попадаться на глаза, то вполне возможно я еще и внуков понянчу!
Настроение тут же поднялось! Я потерла руки и стала раскладывать вещи. Носки я забросила на люстру. Очень удобно, между прочим! Они всегда теряются, а тут постоянно на виду.
Вещи были разбросаны по комнате, на люстре висели носки. Вещи комом были затолканы на шкаф, который едва закрылся с ноги.
— Так, — заметила я, осматривая комнату и почесывая подбородок. — Никуда не годится! Ты бы видел мою комнату через час, после того, как я в нее въехала! А ну быстренько неси фломастеры! Будем писать пахабные надписи! Что за комната юного демона без пахабных словечек? Итак, какие нехорошие ты знаешь? Ну…
— Какашка, — послышался робкий голосок, и в уголке появилась малюсенькая надпись. Словно проползла муха, съевшая что-то не то…
— Моя гадость, надпись должна быть такой, чтобы тот, кто прочитал ее — покраснел! И потерял дар речи! — вздохнула я, прищуриваясь к каракулям. — А тут покраснеют разве что те, у кого хорошее зрение!
Нет, это никуда не пойдет! Разве это — комната демона?
— Ну, вперед! Вот тебе несмываемые маркеры, — вручила я упаковку в ручки сыну, а сама занялась наведением беспорядка. Я проковыряла в диване дырку, достала из сумки пачку «Мусор для разбрасывания. Без запаха! Рекомендован демонам от одного года до трех тысячелетий. Одобрен НИИкому не нужно».
— Эх, надо было с запахом брать! — пожалела я, рассыпая по полу бумажки и прочую дребедень. Я на всякий случай понюхала мусор. Нет, не пахнет!
Пока я ногой забивала его под диван, мой взгляд с надеждой смотрел на мое чадо. Сын с удовольствием что-то рисовал на стене, высунув язык от усердия.
Все равно мало! По соседству слышался грохот, крики и вопли.
- Сынок, ну не так же! Тебе же еще здесь жить! — слышались перепуганные крики. Бдзем! Бабах! Бумс! Тумс!
Ничего себе! У нас с потолка сыпалась штукатурка, а я нахмурилась. Прибираются, значит!
— Одну минутку, — выдала я, разминая пальцы и хвост. — Эх, тряхнем стариной!
Я разгрызла упаковку «Волшебный кирпич», который возвращается и запустила его в стекло! Но мне это показалось мало. Я оборвала шторы, стала пинать диван.
— Сыночек, прекрати! — нарочито громко кричала я, собственноручно ударяя кресло об стену. — Сыночек, я прошу тебя! Пощади хотя бы кресло! Должен же куда-то упасть господин ректор, когда придет проверить, как ты устроился?
Мне казалось, что это — катастрофически мало! Я стала метаться по комнате, создавая грохот и шум. А потом почувствовала, что у меня давление.
Я прилегла на диван, понимая, что это раньше я могла творить гадости всю ночь, закусывать ящик отравы барбариской, зажигать до утра адское пламя и высекать искры каблуками.
А сейчас… Ой-ой-ой!
Перед тем, как делать такие пакости, нужно запастись тонометром, ящиком таблеток и скорой помощью в оформлении завещания!
— Ма-а-ам! А что ты делаешь? — послышался голосок, пока я сидела и вырезала маникюрными ножницами на шторах след от когтей. А потом выжигала в них уродливые дыры.
— Делаю тебя хулиганом, — всхлипнула я, дуя на штору, когда дыра оказалась вполне приличной. Ай! Мои пальчики! Ай! Горячо! Фу-фу-фу!
— А я уже все нарисовал! — послышался гордый голосок. Я направилась в сторону художеств и застыла, уныло шмыгая носом.
На стене был нарисован домик, деревья, пушистые котики и жуткая — жуть, почему-то выглядывающая из-за диванов.
— Это ты, мам! — гордо показали мне на стену. Я очень надеялась найти себя среди котиков.
— Вот! — гордо показали мне Жуть Задиванную. Или у ребенка нет таланта к рисованию, который есть почти у всех демонов, либо я действительно так плохо выгляжу.
— Милая моя пакость, — вздохнула я, прохрустевшись спиной. Старость постучалась, но не вошла. — А где неприличные слова?
— Вот! — ткнули мне во что-то малюсенькое. Такое чувство, словно раненая и перепуганная муха ползла по стене, а потом отвалилась.
— Очень плохое слово! — признался сын, пряча фломастер за спиной и краснея. — Я старался.
Мне пришлось подойти очень близко, но даже так его нельзя было прочитать. Я наклонилась к стене и оттянула веко глаза, в надежде, что так будет видно лучше.
— Какашка? — спросила я, скорее, угадывая смысл, чем читая.
— Да! А как ты догадалась? — спросила сын, покачиваясь на носках. Он все еще выглядел смущенно. Словно тут не слово «какашка», а трехэтажный мат, на котором держится стенка.
— Так, мама сейчас вспомнит, как это делается! — предложила я, усмехаясь и потирая руки. Я вспомнила свою комнату в Академии. В которую боялись заходить даже самые стойкие преподаватели. Вспомнила свою стену, по которой можно было составлять словарь ругательных слов. А потом посмотрела на «какашку».
— Ма-а-ам! — округлились детские глаза, прочитав первую размашистую надпись.
— А что? — пожала я плечами, вспоминая бурную юность. — Чем тебе не понравилось: «Чтоб вам поперек горла встала, когда какать пойдете!». По-моему, мило! Только немного в других выражениях!
— Ма… — выдохнул мой малыш, глядя на меня слегка испуганно.
- Все нормально. Это переводится, как что-то вроде: «Свали в туман, накройся тучкой, заройся в мох и плюй колючкой!», — ответила я, входя во вкус. — Только одним очень емким словом!
Мама, высунув язык, расписывала комнату. А потом решила разрисовать.
— Может, ты попробуешь? — спросила я, протягивая несмываемый магический фломастер. — Давай! Рисуй огурец и два помидора. А потом добавляй … Ладно, мама сейчас сама изобразит свою мечту! Дайте мне половину стены!
— Ма, я спать хочу… Я что-то устал, — вздохнул мой малыш, зевнув. Он стал укладываться на кровать.
— Почему без ботинок? — спросила я, глядя на аккуратно поставленные ботинки, сложенные носочки и одежду на стульчике. Я вздохнула и почесалась маркером, слыша тихое сопение.
— Так, котики! — усмехнулась я, потирая руки. — Нет, хорошо, что они уже пушистые!
Через час я отвалилась от стены, глядя на результат. Эту стену впору называть Министерство Внутренних Органов. Поскольку на ней были изображены, скажем так, сотрудники. А вот этот большой и пушистый — видимо, начальство.
Вот кому я покупала раскраски и пособия по рисованию гадостей? Эх! Столько душ на ветер!
Я честно старалась все исправить. Но выглядело это так себе. Если бы однажды, красавец — демон, любящий чужих детей, дарящий ядовитые цветы и делающий мелкие приятные пакости каждый день пригласил меня после месяца «встречаний» к себе, снял штаны, а там было вот это… Я бы, пожалуй, воздержалась! Нет, конечно, погладила бы. И предложила бы напоить его молочком.
На диване спал наследник моего кредита. Будущий обладатель маминой задолженности, если, разумеется, она не проживет еще лет пять. В чем мама после встречи с его величеством не уверена.
Я присела на диван и погладила его по взъерошенной макушке. Он засопел и потерся носом об подушку.
— Спи, — прошептала я, глядя на комнату настоящего демона. — Маме еще всю ночь грохотать…
Я осмотрела приличный бардак, а потом пробежала. Топала я как стадо коней.
— Тебе еще здесь десять лет учиться! — крикнула я, глядя по сторонам. — Не надо повторять подвиг мамы в первый день.
Я качала заклинанием люстру, гремела креслом и шатала дверь.
— Ну это уже чересчур даже для демона! — воскликнула я очень строго.
Немного пошумев, я вспомнила пособие для мам — демонов. «Ваш ребенок должен быть похож на полтергейста. После него должны оставаться одни руины, пожары и разрушения. Это поможет ему в будущем стать мерзопакосной личностью. Люди воспитывают в детях послушание. Послушные дети удобны. Они не умеют говорить «нет». Им неловко отказывать. Поэтому все ими пользуются. Демон, которым пользуются — ангел или добрый джин».
Я прилегла на диван. Сейчас мама немного поплюет в потолок.
Достав плевательницу и бумажки, я лежала и плевала в потолок, глядя, как они прилипают к лепнине.
Говорят, что настоящее зло не дремлет. Может, куняет, зевает, клюет носом, но не дремлет. А мне что-то так спать захотелось! Мама была уже не самым юным злом, готовым круглосуточно штурмовать чужие нервные системы. Поэтому зло решило … нет, не вздремнуть, а так, повалятся до утра с закрытыми глазами.
Стоило мне пристроиться на диванчике, найдя удобное положение для хвоста, как вдруг…
— Ногу не туда… — послышался отчетливый голос за стеной. — Ты что? Не помнишь, куда тыкать?
Я приоткрыла глаз, весьма заинтересовавшись.
— Ну, куда ты тыкаешь! — донесся до меня нервный женский голос.
— Ногу задери! — рявкнул мужской голос. — Повыше!
— Да еще раз повторяю! Куда ты тыкаешь! Ты что? Не видишь, откуда ноги растут? Вот туда и втыкай! Ну что ты как маленький! Как будто в первый раз! — послышался раздраженный женский голос.
Господа! А вы там, слышу, неплохо устроились!
— Да что ты так сопишь! Не сопи! — послышался возмущенный голос женщины. — Не сопи! Бесит!
— Да как тут не сопеть, когда воткнуть не можешь? — возразил мужской голос.
Стенка была тонкая. Слышно было так, словно я лежу в постели третья!
— Ничего без меня не можете! — донесся старческий кряхтящий голос. — Дай сюды! Сейчас воткну, куда надо! Дай сюда! Если руки не оттуда, то это ноги! Сюды давай! Тыкать не умеют!
Мои глаза полезли на лоб. Таких извращений я еще не видела! Снова послышалось сопение. И кряхтение.
— Ну вот! Воткнула! Давайте дальше! — проскрипел старческий голос. — Куды руку убрал! Верни ее на место!
Почему кряхтят они, а стыдно мне? Что это? Неужели это стыд? Ай-ай-ай! Мне было стыдно, поскольку такого я даже представить себе не могла!
— Да вбивай уже! — слышалось за стеной, пока я лежала, пытаясь переосмыслить свою личную жизнь с учетом свежей информации.
— Резче! — командовал старческий голос. — Глубже сажай! Еще глубже! Это ж старое тело! Все!
В этот момент все выдохнули с облегчением: «Ух!».
Послышались заунывные песнопения. Что-то вроде: «Дед, восстань из мертвых! Нужна твоя помощь!».
— Так, а где печень? — внезапно спросила бабка. И за стенкой повисла тишина.
— Сын играл печенью! — заволновались родители, чем-то шурша. — Мы печень точно положили?
— Дед не обрадуется, что снова пить не сможет! — вздохнула бабка. И ритуал продолжился.