18. "Сумеречные будни"

С тех самых пор Алиса стала моим мучением: я видела её всюду и даже чаще. Она умудрялась пролезать в мои сны, воспользовавшись какой-то потаённой, неизвестной мне дверью, она восставала из глубин памяти, куда я упорно загоняла её, стоило мне хоть ненадолго погрузиться в задумчивость в купе поезда или при подъёме в лифте. Её образ, надменный и утончённый, был настолько самодостаточен, что я видела в ней покрытую льдом реализованную себя. Вот такой я могла бы быть, думала я всякий раз, когда вновь наблюдала эту кошачью грацию, едва ли не переплетающуюся со стоявшей рядом скалой — Окуловым. Изредка она поворачивалась к нему и обвивала тонкими матовыми руками его шею, совершенно не интересуясь тем, что думают об этом окружающие. Будто пантера запрыгивала на согретый полуденным солнцем камень, явно считая его своим убежищем и поводом немного расслабиться.

Я видела её, сопровождающей Окулова, на конференциях, он брал её с собой на празднества по поводу завершения крупных сделок, она попивала вино из бокала, стоя у зашторенных окон на вечерних презентациях новых информационных продуктов.

В ней было что-то, чего я не могла найти в себе. Вопиющая женственность? Неподдельная независимость? Отстранённость от внешнего мира, которая нарушалась лишь тогда, когда её что-то интересовало? Когда Алиса вступала в общение с каким-либо мужчиной, обычно одним из наших сотрудников, он заметно таял и млел, и это раздражало меня, потому что при этом я думала о том, что она та, какой я стать никогда не смогу. Вне зависимости от развития собственного вкуса или ещё чего-нибудь подобного. А значит для Окулова, я лишь бледная тень на её фоне. Это было не просто чувство упущенной возможности, но прежде всего ступор при виде непреодолимого препятствия, природу которого я не понимала.

Если бы Окулов появлялся на фуршетах и презентациях с разными женщинами, пусть и красотками, пусть и безусловными секси, я бы не воспринимала его незамутнённое продолжение общения со мной исключительно, как с коллегой, пусть и добрым другом, так болезненно. Но нет — он появлялся только с ней. И моё воображение то и дело рисовало мучительные для меня сцены их страсти в каком-нибудь подмосковном загородном доме или где-нибудь на берегу моря. Я видела картины, достойные полотен великих художников-импрессионистов, которых Алиса, к моему потрясению, ни во что не ставила. Работы, которые она считала перспективными в современном мире, в которые имело смысл инвестировать деньги, были тем, чего я никогда не понимала — какой-то нелепой вычурной мазнёй с разбрызганными красками, витиеватыми линиями и неоправданно пафосными названиями.

Как-то раз, на одном из фуршетов, я набралась смелости, и чтобы лучше понимать её, заговорила с ней об искусстве, больше слушая, чем высказываясь. Она рассказала мне о ряде американских художников, в числе которых упомянула некоего Ротко, тогда ещё для меня совершенно неизвестного. Она так упоённо рассказывала о сочетании цветов и глубине композиций, о смешениях красок и глубинных смыслах, что я, воодушевлённая её рассказом, сразу после завершения фуршета, залезла в своём "Хендае" в Гугл посмотреть на эти прекрасные картины. Когда я увидела их и узнала их цены, у меня возникло стойкое ощущение обмана, мистификации, в которую меня зачем-то вовлекли. Какие-то прямоугольники и вычурно-нелепые ранние работы. Я не понимала, почему это стоит десятки миллионов долларов, почему люди вообще платят за эти примитивные рисунки. Так может нарисовать любой пятилетний ребёнок, который при этом совершенно не имеет таланта к рисованию и не может ничего выразить, кроме простейших геометрических фигур, расположенных одна над другой. При этом у меня вновь возникло чувство какой-то невыносимой собственной ограниченности, которую мне невозможно было в себе преодолеть.

Просто находясь с ней в одном помещении, я чувствовала себя служанкой изысканной королевы, аристократки по праву рождения, получившей превосходное воспитание и образование. Я не завидовала, нет. Просто чувствовала себя мелкой и невзрачной. Винтиком системы по добыванию капитала, который сосредотачивался в руках Окулова для того, чтобы эта красавица могла носить меха и золото, ездить на дорогих автомобилях и пахнуть специально созданной для неё парфюмированной водой. С некоторых пор я прекрасно знала, что на тот доход, который она получает со своей галереи, она не могла жить в таком лоске, который был её нормой. Впоследствии, между делом и с самым невинным видом спросив Окулова, я узнала, что она дочка влиятельного чиновника и к большим деньгам привыкла с детства. Просто не представляла себя той, для кого вопрос финансового выживания мог быть хоть сколько-нибудь актуальным.

При всём при этом в их отношениях я, сколько не силилась, не замечала ни любви, ни тепла. Они держались друг с другом так, будто их в любой момент могли сфотографировать для таблоидов и все эти их будто бы случайные прикосновения за версту отдавали театральной наигранностью. Окулов меж тем, представлял её везде, как подругу и она сопровождала его куда чаще, чем это вообще имело смысл, разве что не сидела с нами в переговорных и не принимала участия в вебинарах. Чуть только возникала на горизонте хоть какая-то ответственная официальная встреча верхушки компании "СиЭмАй", на которой должен был присутствовать и Окулов, я уже знала, что и Алиса непременно появится там. И поначалу я безуспешно пыталась соревноваться с ней в нарядах и самодостаточности. Но Окулов будто бы не замечал меня помимо решения рабочих вопросов. Он вообще вёл себя со мной так, будто бы все предыдущие наши с ним отношения и разговоры были исключительно выдумкой моего воображения одинокой женщины, провинциалки, приехавшей покорять Москву.

В конце концов я перестала это делать — в соревнованиях с заведомой победительницей не было никакого смысла. А к Окулову меж тем меня с каждым днём влекло всё сильнее. Я просто заболела им. И речь идёт не о том, что он стал для меня неким подтверждением собственного успеха. Нет, прежде всего это была какая-то первобытная тяга проснувшейся женщины к желанному мужчине. Меня угнетало это, но я ничего не могла с собой поделать. Окулов занимал мои мысли слишком часто для просто руководителя. Он снился мне и я не могла его заменить. При этом в эти мысли и в эти сны Алиса врывалась так часто, что ни о каком радостном эмоциональном подъёме после них не могло быть и речи.

И в итоге я, успешная и деловая женщина, достигшая куда большей зарплаты, чем при работе на Роберта, стала подумывать о смене компании. При всей моей любви к "СиЭмАй" я просто не могла терпеть дальше эту пытку. Каждая новая встреча с Алисой бередила мою только начавшую заживать душевную рану, которую я сама же себе и нанесла. Но я совершенно не понимала, куда двигаться дальше без "СиЭмАй". Не потому, что не могла реализовать себя на рынке информационных технологий, отнюдь, я стала куда более значимой единицей в этом сегменте делового мира, но потому, что воспринимала "СиЭмАй", едва ли не как дело своей жизни. И если куда-то и могла я уйти, то только в собственный бизнес. При этом с горьким пониманием того, что с "СиЭмАй" он конкурировать не сможет никогда. Так же, как я не могла конкурировать с Алисой. Возникло ощущение тупика. Навалилась усталость такого рода, что я периодически чувствовала себя растерянной безо всяких видимых причин. Вечерами я привыкла плакать, причём природу слёз я порой даже не понимала. Просто мне становилось так тоскливо и плохо, возникало такое чувство безысходности и печали, что веки сами собой наполнялись слезами и они скатывались по щекам одна за одной. У меня вроде бы всё было хорошо и мне было понятно, куда двигаться в мире бизнеса, но одновременно с тем я чувствовала себя измотанной и уставшей. А прежде всего — безумно одинокой.

Ни деньги, ни карьерный рост не принесли мне счастья, несмотря на оценёность и реализованность. И причиной тому стала неспособность найти другого мужчину. Всякий мерк по сравнению с Окуловым, всякий становился для меня какой-то пародией на него, не дотягивавшей даже до уровня более-менее сносной театральной игры. Мужчины из соцсетей и случайные деловые партнёры, оказывавшие мне знаки внимания и зовущие на свидания, были все, как один недостаточно умны, эрудированы и сексуально притягательны. Они ещё пуще, чем когда-то Эдик, раздражали меня своими пошлыми поверхностными рассуждениями и попытками юморить. Я не представляла себя ни с кем из них. Рядом с собой я видела только Окулова, только с ним я могла представить себя счастливой, заливающейся от радостного смеха и преисполненной такого желания, от которого подгибались ноги и приятно потягивало внизу живота. Но всегда при этом возникал образ Алисы, холодной утончённой красавицы с полными губами и чуть надменным взглядом пресыщенного удовольствиями человека. И от этого никуда нельзя было уйти. Я не могла убежать от себя самой.

Шёл месяц за месяцем, наступила зима. Новый Год я отметила вместе с родителями в Нижнем Новгороде и он был тёплым, уютно-смейным и тоскливо-грустным, когда я оставалась наедине с собой. Я знала, что Окулов отмечает праздники в Лапландии и была уверена, что рядом с ним по прежнему была Алиса.

Я не понимала, что делать. Пара походов к психологу, которые я сокрыла от всех, даже самых близких людей, ничего мне не дали. Набор банальностей и шаблонных решений, в которые я ни на грош не верила, не произвели на меня впечатления. Понимала я только одно — так больше продолжаться не может. И с Окуловым мне обязательно надо поговорить. Даже если я буду выглядеть при этом последней дурой.