20. "Наяву"

Всё то, что происходит этим вечером дальше, я будто бы наблюдаю со стороны. Иногда так бывает, что я будто бы отстраняюсь от самой себя. Будто бы смотрю со стороны и всё время оцениваю, как это: честно, по-настоящему или всё лишь выдуманный мираж? Мир, в котором я живу, если убрать работу, сон и домашние дела — это прежде всего раздумья и осмысления этих раздумий. Рефлексия, навязанная памятью. И часто я думаю над тем, что некоторые вещи я сделала так или иначе не потому, что так надо было сделать, а потому, что иначе просто не могла.

Когда я училась в девятом классе, то по-девчоночьи восторженно влюбилась в одного парнишку, очень приятного и доброго, беззаботного и улыбчивого. Мы учились вместе, и на уроках литературы я сидела прямо за ним. То и дело поглядывая на него, я часто бывала настолько рассеянной, что не слышала адресованных мне вопросов учительницы. Всё время придумывала какие-то нелепые ситуации, где мы с ним оказывались в таких условиях, что не признаться в любви к нему я просто не смогла бы. Например, на острове, где кроме нас никого не было и нужно было строить домик или плот, в зависимости от того, представляла я этот остров пригодным для долгого проживания или нет. И он всегда отвечал мне взаимностью в этих грёзах. Мы конечно целовались при закате солнца и во время дождя и я чувствовала себя на седьмом небе от нахлынувшего счастья. Потом звенел звонок, сообщая о перемене, я возвращалась в реальность и тихо наблюдала, как выскакивающие из-за парт одноклассники с гомоном, криками и радостным смехом сливались в единый поток, вытекающий из класса через раскрытую дверь. Затем закрывала учебник, собирала тетрадки, вставала, запихивала всё это в рюкзак и покидала класс одной из последних. Он же всегда вливался в толпу в самом начале.

Я была ему верна. Не потому, что это было правильно, не потому что этого требовали обстоятельства и не из навязанных мне принципов. Нет, мне просто не нравился никто сильнее, чем он. Он не был стандартным проявлением девичьих грёз — ни спортивным двоечником и хулиганом, ни отличником-зубрилой, с которым всегда интересно, потому что он начитанный, как Знайка из романов Носова и может рассказать много увлекательного. Пожалуй, он не был даже красавчиком, хотя я сходила с ума от его улыбки. Белокурый, синеглазый, всё время с растрёпанными вихрами и совершеннейший неряха, он был каким-то неуловимо обятельным во всём, что делал. Даже, когда точил карандаши.

Наверное, в классе догадывались о том, что я неровно дышу в его сторону, но точно никто не знал, а на дискотеки, где это могло проявиться более явно, я не ходила — стеснялась себя, гадкого утёнка. Считала, что мне не идут платья, не умела краситься и вообще очень комплексовала. В том числе по поводу размера обуви. Мне казалось, что в зимней обуви я вообще похожа на дуру в ластах.

И в течении всей дальнейшей учёбы в школе, вплоть до выпускного, где видела его в последний раз, я так и не нашла в себе смелости признаться ему в любви. На выпускном напилась вдрабадан, потому что совершенно не умела пить и чего только не намешала за вечер, от пива до какой-то дешёвой текилы, порвала платье об острый металлический забор, когда перелезала через него вместе с подругами и умудрилась где-то потерять ленту. В общем, потом мне долго ещё было стыдно за то, чем некоторые другие одноклассницы умудрялись гордиться.

А позже, по прошествии нескольких лет, я узнала, что Илья, так звали того мальчика, повесился в армии. Не выдержал травли и избиений "дедов". И потом я не раз думала о том, что моё признание в том, что я нахожу его самым классным парнем в классе могло бы сделать его жизнь чуточку лучше — я ни на что не претендовала, а поделиться теплом вполне могла.

С тех самых пор я дала себе зарок не утаивать влюблённости, даже если мне будет страшно получить отказ, но больше подобного не возникало по той простой причине, что безответно я как-то не влюблялась, признания были взаимными и случались сами собой. Или между мной и мужчиной не было ничего, кроме желания и тогда ни о каких влюблённостях и речи не шло.

А затем я и вовсе решила не распыляться, с мужчинами общалась либо дружески, либо по работе, и в результате часто чувствовала себя одинокой. Теперь же ситуация с Окуловым стала напоминать мне ту, которую я переживала в последних классах школы. Правда условия совсем другие.

— Хорошо, — кивая, тихо говорю я. — Расскажи.

Ярослав молча берёт мою руку, чуть приподнимает её и целует пальцы. Мягко, нежно, беззвучно. Затем отпускает. Они выскальзывают из его расслабленных пальцев и я осторожно убираю руку, чуть сгибая их, прислушиваясь к ощущениям. Ощущения мне нравятся.

— С тех самых пор, как я увидел тебя впервые, — говорит Ярослав, уводя взгляд в сторону запорошенного снегом лобового стекла, напоминающего теперь пологую стену из мелкозернистого пенопласта, — я думал о тебе каждый день. Часто засыпал, думая о тебе, пытаясь понять — почему ты так врезалась мне в память. Почему так волнуешь? И не мог дать ответ. Я не большой мастер ухаживаний, да и не было в этом ни необходимости, ни желания тратить на это время, а с тобой ещё и получилось так, что мои неловкие ухаживания скорее всего ты бы отвергла. Не знал, как к тебе подступиться. Ты не похожа на тех женщин, что я знавал. Совсем другая.

Ярослав переводит взгляд на меня и я смущаюсь и отвожу глаза. Мне очень приятно слышать то, что он говорит, да и просто слушать его такой проникновенный и классный голос.

— После прогулки по набережной я решил, что отстану от тебя, потому что явно не нравлюсь. Когда ты снова подняла этот вопрос по телефону, — по изменённому тону я слышу, что он улыбается, — как сейчас помню, ты была возмущённой, прям бешеной… я даже растерялся. Вроде бы ничего такого не сделал, предложил работу, чтобы ты была рядом, купил компанию, потому что… — он осекается и я внимательно смотрю на него.

— Потому что что? — спрашиваю я.

Он поводит чуть вытянутыми губами из стороны в сторону.

— Потому что… не хотел тебя потерять. Я ведь скептически подходил к этой сделке, так как выбранные мною направления были совсем иными и не понимал, как буду развивать этот устоявшийся маленький бизнес без толкового руководителя, а в его качестве видел только тебя. Просто ты быстро заслужила моё уважение. Знаешь… я ведь детдомовский. Вырос с умением ценить характер. А характер у тебя в наличии, что есть, то есть.

— Ты был сиротой? — вырывается у меня. Мне вдруг становится так жаль его, что щемит сердце. Я никогда не думала о нём так. Всегда была уверена, что он из какой-нибудь профессорской или учительской семьи и подростком был типичным избалованным хулиганом.

— Нет. От меня отказались родители. Точнее, отец, заделав меня матери, не признал себя отцом, а она была из бедной пьющей семьи и не имела возможности меня прокормить. Она утонула через несколько лет после моего рождения. Провалилась пьяной под лёд. Я об этом узнал уже после того, как начал самостоятельную жизнь. Я что-то вроде подкидыша, Лиз. А фамилия и отчество у меня дедовы. Хотели в детдоме дать фамилию "Февральский", но нашли утерянные администрацией документы. Меня просто в феврале в детдом определили. Недавно была круглая дата. Юбилей, так сказать.

— Ты когда-нибудь видел отца? — спрашиваю я. Голос предательски дрожит — я буквально ошарашена и не знаю, как говорить об этом.

Окулов мотает головой.

— Нет, никогда. А зачем? Для меня тот, кто отказался от своего ребёнка — не отец. Ну, или он отцом и не был, кто теперь может сказать точно? В любом случае я не испытываю в нём нужды. Но мы отвлеклись. Это я так, просто пояснил.

— Хорошо, извини.

— Да ничего. Всё нормально. Просто ты пойми, я всегда был одиночкой. Мне это привычно. Я никогда не был женат и не потому, что у меня не было повода, а просто — не хотел. Обычный закоренелый холостяк. Мне тридцать пять, я уже могу так говорить. Одно время меня даже женоненавистником считали, — он смеётся. — Хорошо хоть не голубым. Но я не тот и не другой.

Я улыбаюсь в ответ и говорю:

— Я знаю.

Мы молчим.

Молчание становится странным. Оно не тягостное, нет. Не угнетает. Просто оно…

Ярослав поворачивается ко мне, придвигается ближе, охватывает мою щёку ладонью… Я тянусь к нему, но…

…отпрянываю. Плавно и совсем немножко, но достаточно для того, чтобы поцелуй не состоялся.

— Что у тебя с Алисой? — спрашиваю я, пристально глядя в серые глаза, которые так часто снятся мне в последние месяцы.

Он выдерживает взгляд. Чуть прищуривается.

— Я не могу сказать. Есть определённые условия. Но это не то, что ты думаешь.

- Окей, пусть так. Ты любишь её?

Его губы трогает улыбка, будто я сказала что-то смешное. Медленно качает головой.

— У нас не то, что ты думаешь, — повторяет он, а затем добавляет: — Ты ревнуешь меня, да?

Странно… Я никогда не думала об этом так. Я воспринимала Алису, как стену. Соревновалась с ней поначалу, но потом стала воспринимать просто, как стену. высокую длинную стену. Ни обойти, ни перелезть.

— Я не знаю, — говорю я, чуть подаваясь вперёд.

Он касается указательным пальцем моих губ. Уводит его в сторону, тыльной стороной ладони мягко проводит по щеке.

Я закрываю глаза и спустя мгновение чувствую его губы… Мягкие, нежные, осторожные… Лёгкий запах его парфюма кружит голову. чувствую, как колется едва заметная щетина. Пью поцелуй. Просто растворяюсь в нём.

Мы ласкаем друг друга губами, языками. Голова кружится, мыслей рой — но они будто где-то далеко. Здесь я просто таю в осуществившейся мечте.

…

Бумаги подписаны. Убраны в файл. Мы сидим в освещённом только приборной панелью салоне и смотрим каждый перед собой. Молчим. Свет фонаря светло-рыжим окрашивает снежную стену на лобовом стекле. Так тихо… Боковым зрением вижу, как падает на улице снег.

И пусть. И пусть завтра я могу пожалеть. И пусть завтра… Пусть завтра — будет завтра. А сегодня я смогу быть с ним…

— Поднимешься? — тихо спрашиваю я.

— А ты хочешь? — спрашивает он.

— Да, хочу.

— Я не смогу остаться на ночь. У меня самолёт утром.

— Ничего. Уедешь, когда будет нужно…

— Хорошо.

Мы выходим из машины: сначала Ярослав, попросивший меня подождать, затем я, после того, как он обходит машину, открывает дверцу и подаёт мне руку.

Ярослав нажимает кнопку брелка и автомобиль блокирует дверцы, прощаясь с хозяином характерным звуковым сигналом.

Я держу Ярослава под руку. Мы идём к моему подъезду. Не спеша. Вдвоём.