25. "Статус: всё сложно"

С того самого вечера моя жизнь превращается в подлинное сумасшествие.

Я даже не помню, как добралась тогда домой, но совершенно точно прорыдала всю ночь, так и не сомкнув глаз даже под утро. А когда измотанная, нервная и обессилевшая, с воспалёнными красными глазами и тёмными кругами под ними, вышла из квартиры, чтобы поехать на работу, едва не споткнулась об огромную корзину, полную красных роз.

Не знаю, сколько их было. Я не из тех особ, что фоткается с подобными подарками для Инстаграмма, подписывая их "Подарок любимого" или ещё как-нибудь в подобном роде. Их было наверняка намного больше ста и это всё, что я могу сказать. У меня не нашлось ни ваз для них, ни даже трёхлитровых банок. Я просто в несколько заходов вывалила их в заполненную на треть прохладной водой ванну и они заняли всё остальное пространство.

Если бы я не была руководителем, то можно было бы сказать, что потом я опоздала на работу, поскольку приехала на двадцать минут позже запланированного. В дороге, стоя у светофоров, я прочитала несколько сообщений от Ярослава. Он попросил простить его и я пожала плечами, не понимая за что — я ни в чём его не винила. Он сообщил, что не спал всю ночь и только и думал, что обо мне и я снова лишь пожала плечами, не сочтя нужным сообщить, что он такой не один. Собственно, я ничего не написала ему в ответ. Зачем?

День шёл за днём, неделя за неделей. Я не знала, куда девать цветы и шоколад. Он редко делал приписки к подаркам, но я знала, что всё это от него. Дорогие мягкие игрушки я копила до выходных, а затем отвозила в детдом поблизости, прибавляя к ним коробки со сладостями, многие из которых делались на заказ. Иногда я тихонько, чтобы не было обидно другим детям, спрашивала воспитательниц о девочках Лизах и просила передать им подарочные шоколадные конфеты, каждая из которых была с буквой из более светлого шоколада в имени "Елизавета".

Розы, пионы, астры, слёзы, бессонные ночи, швейцарский и бельгийский шоколад и дорогой яванский кофе, тюльпаны, герберы, хризантемы, орхидеи, духи, музыка в одиночестве тёмных ночей, слёзы, тишина, плюшевые и вязаные зайцы, тигры, медведи и кошки.

Полный дурдом на работе. Делегировала всё, что могла, была рассеянной и откровенно глупой там, где нужна была сосредоточенность — проверяла, переделывала, передоговаривалась, тихо психовала в кабинете, громко на улице.

Пришёл март. Заполнил ясными солнечными днями начало весны. Снег искрился и таял, превращаясь в весёлые грязные ручейки у бордюров, по утрам пели птицы, но потом весна снова леденела, застывала и превращалась в царство искрящихся в солнечном свете сосулек и придорожных бело-голубых сугробов.

Ярослав часто ждал меня у бизнес-центра. Провожал к машине, иногда шёл со мной до ближайшего магазина, где я закупалась продуктами на ужин. Пару раз мы посидели в кафе. Я ставила жёсткое условие — не говорить о нас. И мы не говорили. Я видела, что он страдает, видела по глазам — держался он по прежнему очень достойно и никакого влюблённого нытья я от него не слышала. Но его чувства ко мне были настолько прозрачны и настолько искренни, что я, не зная даже, как их назвать, тем не менее игнорировать полностью их не могла.

Учитывая то, как мне приятно было его присутствие рядом, наши встречи, поначалу очень краткие — я гнала его, превратились в куда более продолжительные и тёплыми апрельскими вечерами мы стали нередко прогуливаться вместе в парке. Он встречал меня, мы общались, иногда подолгу молчали, кормили появившихся по весне уток хлебом, а потом прощались и ехали кто куда. Я — обычно домой. Мы говорили о чём угодно, но только не о чувствах. Не было ни прикосновений, кроме сугубо джентльменских ухаживаний в стиле "подать руку, чтобы я могла переступить через лужу, не поскользнувшись на льду", ни поцелуев, ни, разумеется, секса. Но даже соприкосновение наших прохладных пальцев таило в себе слишком много непозволительной чувственности. И я знала, что ей нельзя давать волю, а потому старалась избегать подобного.

Довольно долго он не позволял мне уйти в отпуск. Говорил, что не сможет без меня. Что дышит мной. Я пресекала эти разговоры, настаивала на отдыхе, но он был неумолим. Я называла его эгоистом, он соглашался и звал в отпуск вместе. Я отказывалась и меняла тему. Всё это повторялось из раза в раз. Наконец, я настояла. Десятого апреля я еду на неделю в Индию кататься на слонах, хочет он того или нет. И еду я одна. Без него. Нам нужна эта пауза. Все эти встречи, вся эта имитация просто дружбы — бред, фальшь, какой-то глупый театр. Зачем это нужно? Кому?

Об Алисе мы практически не говорили. Она — его невеста, он объяснял это тем, что так сложились обстоятельства, и я понимала, что он прячет встречи со мной от неё. Когда я догадалась об этом впервые — я гнала его дожидавшегося меня после работы, гнала к ней, но он шёл за мной и настаивал на общении, говоря, что в нём не будет ничего такого, чего я не хочу — мы можем обсуждать работу, у нас её много. Он был настойчив, а я слаба и заинтересована — и потому сдалась. Мы снова стали общаться, как раньше.

Я не чувствовала ни стыда, ни вины. Я не брала на себя его ответственность за их отношения. А сама вела себя так, чтобы мне не в чем было себя упрекнуть.

Я пыталась сбежать в другой мир, туда, где были другие мужчины, но всякий раз меня будто отшвыривало назад к нему, как только я вступала в контакт с любым другим. Я просто не могла. Меня тошнило от них, как только я думала, что наше общение может вылиться в что-то большее, чем просто разговоры. Но чаще они просто не вызывали эмоций того рода, чтобы я могла хотя бы отвлечься. скучные танцы в клубах, унылые разговоры в кафе, где меня то и дело пытались зачем-то развеселить, тоскливые прогулки по улицам, попытки затащить меня в кинотеатры — всё это вызывало только одно желание — сбежать. Сбежать домой и наедине с самой собой думать о нём.

Когда я готовила дома еду, я мечтала, что готовлю её нам. Когда принимала ванну, глядя на заваленный чуть увядшими цветами пол, мечтала только о том, чтобы и он был в этой ванне со мной, чтобы касался голую меня, чтобы говорил со мной. Мысленно я часто разговаривала с ним и эти выдуманные разговоры отличались от наших бесед в парках. Они были на другие темы. Они были о нас. Я спорила, доказывала что-то, признавалась в любви, рассказывала, как сильно скучала, плакала и улыбалась. Он часто снился мне, но обычно это были, хоть и очень нежные, но довольно грустные сны.

От такой жизни можно было сойти с ума. Надо было что-то менять, но я совершенно не понимала что. Ярослав не закатывал ни сцен ревности, ни скандалов, он вообще не мешал устраивать мне личную жизнь вне его — но я просто не могла. Мне не был нужен другой. Мне был нужен только он. Но он моим быть не мог. Хотя я всем своим существом чувствовала и знала, что он этого очень хотел. А почему не мог — никогда конкретно не говорил.

И вот перед самым отпуском грянул гром, который, если вдуматься, порядком запоздал.