17

Наверное, каждая девочка мечтает стать певицей или актрисой, или балериной. Знаете, вот так чтобы просто выйти на сцену, и люди начали хлопать просто за то, что ты есть. По крайней мере у меня были какие-то такие мечты, правда, очень давно. Но, как говорят — бойся своих желаний. Потому что они могут и осуществиться. — Ну что, девочка, ты готова петь? — спросила меня Оаннель. А я не была готова, совершенно. Вообще. — Алесия, сцена там! — прошипел мне Бэзил, — иди! Нетвёрдой походкой я взошла на сцену. Как и любая сцена, она неплохо смотрелась только с расстояния, а вблизи все её декорации выглядели бутафорскими, потрёпанными, пол под ногами был грязным и весь в каких-то пометках. Я встала по центру и сложила ручки. Но, конечно же, никто не стал мне хлопать просто так. Надо было петь. — Так ты будешь петь, или нет? — в хриплом голосе Оаннель уже звучал гнев, — вы зачем сюда пришли? — набросилась она на Бэзила. Бэзил вытаращил на меня глаза, как будто силой взгляда пытаясь заставить меня петь. — «Я желаю тебе добра» — сказала я. — Что? — гневно переспросила Оаннель. — Я буду петь ' Я желаю тебе добра'. — Ужас-с-с, девочка, — сказала Оаннель, — ну ладно, пой. Бобби! Бобби, робот-официант, поднял голову. — Поставь ' Я желаю тебе добра' — сказала ему Оаннель, — только мелодию, без голоса. Робот прошёл на своих медных ногах к старинному музыкальному автомату, поковырялся в его кнопках, и из динамиков полилась заезженная до дыр мелодия. Первый такт, второй, третий… Вот сейчас мне надо будет петь. Сейчас… И я затянула:

— «Улыбаюсь, а сердце плаче в одинокие вечера…»

Оаннель хлопнула рукой по барной стойке. — И вот это ты называешь пением? Бобби, останови музыку! Нет, я ничего не имею против слабого голоса и фальшивых нот, зато, знаешь, сразу видно что ты не робот. У меня, потому что, была певица-робот, так голос у неё был прямо хрустальный. В буквальном смысле слова — когда она открывала рот, через её прозрачную голову был виден задник сцены. Пела как соловей! Но людям не нужны роботы, роботов они и дома могут послушать, им нужно живое пение с огоньком, с душой. У тебя же есть душа? Ну так покажи её нам! В принципе, я поняла, что имеет в виду Оаннель. Душа. Пение с душой. Нельзя же сказать, что у меня совсем не было души, правда? Только как её показать? — Музыку сначала, пожалуйста, — попросила я робота Бобби, и затянула:

— «Улыбаюсь, а сердце плачет…» И я тяжко вздохнула.

— «В одинокие вечера…»

И я прикрыла веки, чтобы показать, как меня, горемычную, достало сочетание одиночества с вечерами.

И Бэзил фыркнул. Он тут же взял себя в руки, и придал своему лицу такое скорбное выражение, как будто у него кто-то умер. Но было поздно. Оаннель уже к нему повернулась. — Да тебе же самому смешно от того, как она поёт! А я не хочу, чтобы мои зрители смеялись! — Нет, нет, Алесия, на самом деле, очень хорошо умеет петь, — подскочил Бэзил, — с душой, все как положено, как вы сказали… Алесия! — Бэзил лихо заскочил на сцену, — Алесия, давай, спой как надо… Музыку поставьте сначала пожалуйста. Робот Бобби послушно нажала на кнопку, и мелодия пошла сначала.

— «Улыба-а-а-аюсь, а сердце пла-а-а-чет» — затянул Бэзил. — " В одино-о-о-кие вечера-а-а-а…"

И он состряпал такую похоронную мину, как будто у него не то что кто-то умер, а как будто случилось непоправимое, и он потерял таки лицо. И тут захохотал робот. Робот Бобби, официант захохотал отрывистым механическим смехом. Бэзил тут же оборвал своё пение. — Ты… Ты же поняла меня Алесия? Споёшь как надо? — пробормотал Бэзил с надеждой заглядывая мне в глаза. Я совсем не была уверена, что то, как пел Бэзил, это было «так как надо». Но петь-то было надо! И продолжая эту ужасную пытку — пытку позором на сцене, я откашлялась и сказала: — Музыку сначала, пожалуйста. Робот Бобби послушно нажал на кнопки. — С душой! — подала голос Оаннель.

— «Улыбаюсь, а сердце плачет…»

Я закатила глаза, одновременно выгибая шею, чтобы видеть реакция Бэзила — так я пою, как надо или нет? Получилось у меня, наконец, выжать из себя душу?

И робот снова захохотал, только теперь это был не Бобби, а другой робот, бармен, и хохот его звучал как звук покорёженных литавр. Оаннель повернулась к бармену. — Что, Том, смешно? — грозно спросила она его. — Да, хозяйка. — А ты, Бобби, почему не смеёшься? — Оаннель повернулась к официанту. — Смеялся уже. — Вы, железяки, будете смеяться каждый вечер, оба! В топку трогательные песни, будем смешить публику! — Смешить? — Бэзил удивлённо поднял брови. — Да, смешить, голубчик, — сказала, как припечатала, Оаннель, — Поёте вы, прямо скажу, отвратно, но рожи корчите такие что даже роботы смеются, а это очень дешевые модели и у них тяжело вызвать подобную реакцию. — Мы, что, будем смешить публику? — спросил Бэзил, и в голосе его проскользнули возмущенные нотки. — Будете. С завтрашнего дня.