Глава 13. Погреться

Холодею. Живенько и отчетливо представляю себе сорок уколов в живот. От бешенства или от чего там ещё их колют.

И торопливо джинсы стягивать начинаю. Просто потому, что оставаться в мокрых – и правда, уже невыносимо. Холодно и противно.

- Где у вас туалет?

О боже, пусть он окажется на улице! Я сразу же и сбегу!

- В чулане, - хрипит Аверьянович, пристально следя за моими руками, как подросток, впервые увидевший голые женские ноги и трусы. – За шторкой.

И подбородком кивает в дальний угол комнаты.

Кидаю на печку джинсы – с краешку, – и несусь туда на всех парах. Стыдобища, но я сейчас просто лопну!

- Выключатель слева!

За шторкой обнаруживается чулан. Тут склад инструментов, рыболовные сети, скутер старый, разобранный. Простой, деревянный настил без покрытия, который скрипит и под ногами слегка качается.

Снизу холодом веет. И вообще, в чулане, вдалеке от печи, ощутимо прохладнее.

С потолка свешивается паутина. К чердаку приставлена подгнившая лестница, на которой половина перекладин отсутствует.

Зато здесь есть не только нормальный, человеческий туалет с дверкой. Но даже реальная, современная душевая кабина.

Нахожу видавшую виды, но явно работающую стиральную машинку. И – баню! Божечки, у него тут и сауна есть!

Окошки, конечно, миниатюрные. Сбежать по-прежнему не получится.

На чердак лезть по этой хлипкой лестнице – равно переломать себе все кости при падении. Я не решусь. Да и спрыгивать со второго этажа в снег – тоже.

- А вещи мне можно в машинке постирать? – выглядываю из-за шторки, и Борис вздрагивает, с трудом разлепляя веки.

Так и будет спать сидя?

- Можно.

- А вода в душе горячая?

- Горячая, пока не кончится газовый баллон.

- А можно мне в душе погреться? – скулю, чувствуя, как сводит ноги и противно тянет в промежности. – Ну, чтобы пиелонефрита не было…

Взгляд Бориса становится таким выразительным, словно он рывком хочет встать и присоединиться ко мне. Мышцы напрягаются под кожей, Аверьянович дёргается.

На крошечный миг мне мерещится в его потемневших глазах жадный, чисто мужской интерес. Дикий такой, первобытный. Обжигающий касанием мою кожу даже с расстояния.

У меня внутри всё обваливается. Это страх. Но, блин, не только страх... Какая-то часть меня по-женски откликается.

Но Борис остаётся на месте. Глаза с усилием зажмуривает. Затылком опускается на кровать.

- Грейся, блядь.

Нет, я понимаю, конечно, что я как в анекдоте прозвучала: «Дайте попить, а то так кушать хочется, что и переночевать негде». Но разве это я удерживаю мужика силой?!

- Точно? – бормочу уже неуверенно.

О господи, лучше бы не спрашивала. Таким презрением окатывает, что я быстро за шторку ретируюсь.

Даже неудобно становится, но я отбрасываю стеснение. В конце концов, он меня здесь запер и держит пленницей! Лучше я сейчас отогреюсь, чем потом заболею.

Дверь в чулан нараспашку открыта, и я её, кривую и косую, захлопываю. Никакой щеколды на ней нет, но я нахожу крепкую доску и подпираю ручку. Так-то лучше.

Быстро проверяю, если ли на мне укусы. Выдыхаю от облегчения, не находя ни одного – волчонок меня через джинсы просто «пощипывал», типа, давай уже жрать побыстрее.

Закидываю в стиралку вещи, сыплю порошок и включаю машинку. Сколько будет всё потом сохнуть в сырой хижине, даже не представляю. Но не ходить же в кровище.

Потом с наслаждением становлюсь под горячие струи и некоторое время ни о чём не думаю.

Враньё. Я думаю обо всём одновременно. Расслабиться не могу ни на мгновение. Только закрою глаза – они распахиваются. Проверяю, на месте ли доска, закрыта ли дверь. Какие снаружи звуки.

Я нервная, перевозбуждённая, до смерти напуганная. И у меня нет никаких идей, как отсюда сбежать.

Я заперта в доме бешеного психа, который собирается чем-то меня накачать. И одновременно он беспокоится, чтобы я почки не застудила. Что-то тут конкретно не складывается.

Борис Аверьянович – человек-загадка. Опасный, нелюдимый, ворчливый, одинокий мужчина, который после гибели семьи отрезал себя от внешнего мира и предпочёл волков – людям.

В груди жгуче, до боли скребёт сочувствие к Борису, как будто мне должно быть до него дело. Быть может, вот так Стокгольмский синдром и развивается? Пожалел разок маньяка – и ты в ловушке.

Я выхожу из душа, только когда распаренная кожа краснеет, а между ног прекращает тянуть. Когда жарко настолько, что легко могу в сугроб занырнуть – и холода не почувствую.

Шампунем Бориса воспользоваться я не осмеливаюсь. Но полотенце приходится взять мужское. Оно тут единственное – большое, махровое, висит на крючочке.

Пахнет Аверьяновичем. Прежде чем им обернуться, я его нюхаю. Прижимаю к носу и вдыхаю глубоко-глубоко его брутальный, горьковатый аромат дикого зверя. Ещё глубже. И ещё.

Ой, зачем я это делаю? Даже не по себе становится.

Полотенце одно, так что волосы я просто промакиваю. Махрой над грудью оборачиваюсь и подкручиваю ткань два раза – закрепляю, чтобы не упала.

Мне нужно добраться до вещей Аверьяновича: я только сейчас понимаю, что стоило сразу взять их с собой.

Во мне борются два абсолютно противоположных чувства.

Уверенность, что Борис, который водил в походы даже детей, не может быть насильником. И что ему достаточно лет, чтобы не бросаться на девушку в полотенце, как голодный подросток.

И странное, необъяснимое волнение, вызванное тем его плотоядным взглядом, когда он дёрнулся ко мне.

В нём было нечто поистине животное. Как будто он не мог это контролировать. Голод хищника, нашедшего самку в брачный период.

Наверняка я просто это выдумываю, но тревога отказывается отпускать.

Я на цыпочках семеню к шкафу, оставляя на деревянном полу мокрые следы голых ступней.

Борис спит, запрокинув голову назад. Даже жалко его: шея же будет с утра болеть.

Тяну дверцу шкафа как можно тише, но эта зараза скрипит всеми несмазанными петлями.

Я испуганно оглядываюсь и вздрагиваю, когда Борис поднимает голову и резко, глубоко втягивает запах… как злобный, сторожевой пёс, почуявший непрошенного гостя в своём дворе.