Глава 16. Я с вами не лягу!

- Так может, вы и с ней были так же грубы, как со мной? – язвлю. – Поэтому ничего не вышло?

- Много ты понимаешь, - вскидывает прожигающий взгляд, от которого у меня мурашки.

Мы словно ментально сражаемся, кто кого сильнее заденет. Ни он не отводит взгляд, ни я ни уступаю. Напряжение растёт.

- А вы не пробовали поухаживать за ней как нормальный мужчина? Может, она бы тогда от вас не сбежала?

Кривит губы в злобной гримасе.

- Не мог, - режет сталью. - Она была мелкой. Я был женат.

Точно. Неловко даже становится, что я полезла туда, куда не просят. Ведь он до сих пор себя винит.

- Но сейчас она выросла, - говорю тихо, опуская факт, что Борис вдовец.

- Выросла, ещё как выросла, - в тоне Аверьяновича появляется неприкрытый, беспричинный сарказм, - красоткой стала. А вот мозгов так и не прибавилось.

Я губы поджимаю, но почему-то мне обидно не за Дашку, а за себя.

Борис словно издевается, я слышу двойной подтекст. Но не понимаю, в чём он состоит, и это бесит.

- А вы, оказывается, шовинист, Борис Аверьянович, - кривлю губы.

- Ещё какой, - усмехается только губами и поэтому выглядит как маньячелло. – Ещё вопросы есть, почему я не стал портить ей жизнь? Считаешь, ей зашло бы жить в этой вонючей хибаре, вдали от цивилизации и общения со сверстниками? Учёбы, замужества и прочих радостей взросления?

Смотрю на него круглыми глазами и чувствую, как в груди опять шевелится сострадание. Ну, жалко мне этого одичалого, ворчливого мужика, который поставил на себе крест. И гонит любого, кто проявляет к нему участие.

И выглядит-то он просто отлично. Дашка права: не постарел за эти годы совсем.

Ему сейчас лет уже пятьдесят, наверное? Но ни морщин нет, ни седых волос. Больше сорока и не дашь, даже меньше.

Реально мы сравнялись теперь в возрасте. Он раньше мне казался почти стариком, а теперь кажется сочным мужчиной в самом расцвете сил.

Да боже, многие мои сверстники выглядят хуже, чем он. С пивными брюшками, впалой грудью и тощими, «офисными» бицепсами.

Даже Олег, бывший оперативник, проводивший в зале не меньше трёх часов в неделю, по сравнению с этим лесным нелюдем кажется мне теперь щуплым.

Борис Аверьянович выглядит как спортсмен, только что сошедший с тренажёра. Подтянутый, хорошо раскачанный, с атлетичной фигурой и брутальной полоской волос на груди.

Пока я снова пялюсь, как тайная фанатка, Борис вдруг тяжело опирается на стол сжатыми кулаками.

Ему снова плохо, это заметно. На лбу и висках выступает испарина, круги под глазами углубляются. Кризис миновал, но чтобы поправиться, нужно время.

- Вам бы прилечь, - заботливо даю ему совет.

- Где? – поднимает на меня злые глаза, исподлобья разглядывает. – Кровать здесь одна.

- Я с вами не лягу, - головой мотаю испуганно.

Глаза Аверьяновича темнеют.

- Ты совсем дура? Только попробуй лечь со мной рядом, и сцена в душе покажется тебе невинным недоразумением!

Ужасно краснею. Уши сейчас просто отвалятся.

- Ну, я же так и сказала! – обиженно бормочу.

- Где-то в чулане есть матрас, я туда пойду.

- Ну нет, что вы, - изумлённо хмурюсь, - это же ваша кровать. Вы на свою ложитесь, а я на матрас. Или вон в кресле устроюсь, - рукой показываю.

И сама не верю, что мы это обсуждаем. Что я соглашаюсь тут переночевать – в этом ужасном доме, с психом, который грудь мою разглядывал. А после этого дрочил в душе. Может, ещё и представлял там меня?!

Боже, отключите кто-нибудь мой мозг!

- Как скажешь, - устало соглашается Борис и тяжело тащится к кровати.

Падает на неё лицом вниз и натягивает подушку на голову. А одеяло пока толкает в сторону: в доме жарища.

Обнажённая, разукрашенная татуировками спина мерно поднимается и опускается. Ягодицы обтянуты белым полотенцем.

И всего спустя пятнадцать секунд раздаётся похрапывание.

Мне бы такую стрессоустойчивость, как у этого мужика! Вряд ли я усну в сложившихся обстоятельствах.

Смотрю на часы, с грустью понимая, что через полтора часа пробьют куранты и наступит Новый Год. Который я не только не отпраздную, а проведу в ещё худших условиях, чем собиралась.

Ни ёлки, ни спокойствия, ни чувства безопасности. Ни даже вкусняшек, которые остались в бабушкином доме.

Ещё и непонятно, чем всё дело кончится. Что завтра будет. Я подпишу какие-то бумажонки и вернусь домой? Или меня ждёт Дашкина участь и доза какого-то секретного препарата, который применяет Борис в таких случаях? Ну, чтобы свидетеля заткнуть.

Я не хочу, чтобы меня пичкали отравой, стирающей память!

Боюсь потревожить хозяина, поэтому веду себя тихо. Иду в чулан.

Матрас оказывается старым и сырым, изгрызенным то ли мышами, то ли волчонком.

Поэтому я возвращаюсь и готовлю себе для ночлега кресло. Приставляю к нему два стула и накидываю сверху плед.

Завариваю чай и доедаю булочки Саныча, грустно прикидывая, что на завтрак у Аверьяновича остались только яйца и палка старой колбасы.

Похоже, к Новому Году Борис относится как к обычному дню, и мне опять становится его жалко.

Так хочется помочь… Добавить красок в его унылое существование, заставить увидеть больше смысла в жизни.

Но кто я для него, чтобы это сработало? Тупая зоошиза, которую он на дух не переносит! Моя забота ему как кость в горле.

Помыла бы посуду, да греметь нельзя. Щёлкнув выключателем, гашу свет. Немного подумав, осторожно укрываю спящего хозяина одеялом: дом к утру остынет, и он замёрзнет.

На цыпочках семеню к креслу. Неловко устраиваюсь на неровной поверхности, хотя спать совсем не хочется. Я уже выспалась вечером, да и расслабиться не дают нервы.

Я просто лежу, пялясь в деревянный потолок, на котором играют отсветы тлеющих в печи углей.

Немного рассеивает мрак и свет из чулана, который я гасить не стала, чтобы не переломать ноги в темноте. И так мне всё же спокойнее, чем в полной темноте, где по углам старого дома мерещатся домовые или бегают мыши.

Периодически слышу грустный волчий вой снаружи, и каждый раз проникаюсь сочувствием к запертому волчонку. Как он там, бедолажка? Обязательно было так жестоко его наказывать?

Когда стиралка заканчивает, крадусь в чулан и развешиваю постиранные вещи на бельевой верёвке.

Роняю носочек, услышав рваный, хрипящий крик. Как будто в соседней комнате кто-то напал на Бориса.

Ломлюсь обратно вместо того чтобы, блин, спрятаться. Ну, не могу я стоять в стороне, когда кто-то кричит. Да ещё с такой болью, словно произошла настоящая трагедия. Кто-то умер, как минимум.

В доме, конечно, никого. Аверьянович мечется на кровати один.

Я подбегаю и приглядываясь к Борису в полутьме, пытаясь понять, что случилось. Может, у него приступ эпилепсии и пора вызывать скорую?

Он весь вспотел и дрожит, сражаясь с невидимым врагом. Скидывает ногой одеяло, мнёт подушку побелевшими пальцами и рычит: ему снится кошмар.

- Нет, нет! – орёт, задыхается и сжимает кулаки. Весь изгибается от напряжения, мускулы на спине сокращаются до предела.

Инстинкт самосохранения подсказывает мне не лезть. Но я могу же его просто разбудить?

- Борис… - зову, осторожно касаясь влажного, пылающего плеча. Слишком горячего – у мужчины температура. – Проснитесь…

Трогаю лоб, убираю влажные волосы с лица. Похлопываю по щеке и трясу за плечо чуть сильнее.

Отдёргиваю руку, когда Борис вздрагивает, как от разряда тока. Приподнимает голову и резко выдыхает, выныривая из сна.

А потом медленно втягивает носом воздух и распахивает сонные, ошалелые от пережитого ужаса глаза.

А в следующую секунду резко поворачивается ко мне, обхватывает за талию и рывком утягивает под себя.

Не успеваю даже завизжать, так быстро и неожиданно всё случается. Мир кружится, сверху масса давит.

Теперь я подмята и обездвижена весом бородача. Он жёстко вдавливает меня в матрас, хищно надо мной нависая и тяжело дыша.

Мои запястья в захвате его пальцев и пришпилены к матрасу, лицо напротив моего. Колено между ног, как у себя дома. И я отлично чувствую бедром, что он, блин, возбуждён.

И первые несколько секунд я уверена, что всё это просто недоразумение. Что он сейчас окончательно проснётся и отпустит меня испуганно, либо обозвав дурой, либо принеся извинения.

Но его ухмылка, раздвигающая губы, и слишком осознанные глаза разрушают мою хрупкую веру на осколки.

- Допрыгалась ты, кузнечик, - возбуждённо хрипит Борис и беспардонно впивается в мои губы.