Глава 20. Смерть поджелудочной
У него там, оказывается, есть погреб! Борис спускается туда, а возвращается с пакетом замороженного мяса и палкой колбасы.
В одном из ящиков кухонного уголка показывает мне две сетки, с картошкой и с луком. В каждом килограмм по двадцать, наверное.
Всё это в ужасном состоянии: земля сыплется прямо на пол, и судя по запаху, некоторые клубни уже подгнивают. Но Борис не замечает проблемы, ему нормально.
Включает чайник. Зажигает газ на плите, бухает на огонь сковороду со вчерашним маслом. С таким видом, будто это тоже норма.
Я растерянно пялюсь на это изуверство несколько секунд. А потом решительно снимаю сковороду и сердито несу её мыть.
- Да оно же ещё не старое, - бормочет Борис растерянно.
Поворачиваю кран и смотрю на мужчину, выкручивая осуждающий взгляд на максимум, пока паро-кипяток не превращается в нормальную воду.
- Потолстеть боишься? – насмехается надо мной Борис, изгибая бровь.
- Поджелудочная железа – самый трудный для лечения орган, Борис Аверьянович, - тру дно видавшей виды сковороды жёсткой губкой.
Она настолько убитая, что антипригарного покрытия там всё равно уже нет.
- Моя поджелудочная в полном порядке, - смеётся, закидывая в рот что-то со стола – я даже думать не хочу, что он мог найти в горе грязной посуды.
Чайник выключается, и Борис заливает кипяток в мою вчерашнюю витаминную заварку. Втягивает носом запах и глаза зажмуривает от удовольствия.
- А моя поджелудочная мне ещё пригодится, - возражаю, в третий раз проходясь жидкостью для мытья посуды, которую обнаруживаю почему-то на подоконнике.
Мужчина подкрадывается сзади. Я это буквально чувствую каждой клеточкой кожи, на которой вздыбливаются волоски.
Мурашки рассыпаются по плечам и спине от приближающегося дыхания. Глаза закрываются сами, когда ручищи Бориса скользят по моей талии прямо к лобку. Накрывают его и вжимают нас друг в друга.
Да как он может так спокойно рукоблудствовать, после того как ещё вчера рычал на меня и сыпал угрозами?
- Не надо… - бормочу ужасно смущённо, чувствуя ягодицей весь его громадный, твёрдый размер.
Он не отвечает. Жадно дышит мной, словно я самая вкусная в мире женщина.
Вода бежит, наполняя засорившуюся раковину. Губка из моей руки выпадает. Пальцы впиваются в металлические края.
- Борис… Аверьянович! – пытаюсь я призвать его к благоразумию, потому что его руки беспощадно скользят по клитору на внутреннюю поверхность бедра и обратно.
Это невыносимо. Я завожусь моментально.
Соски твердеют и болят, электрические разряды выстреливают в промежность, и трусики становится влажными.
- Ох, кузнечик, - мужчина словно досадует. – Закрой чёртову воду и пойдём потрахаемся.
Краснею как печёный помидор. Становится слишком жарко.
- Тогда ты меня отпустишь? – наслаждаясь лаской, пытаюсь помнить о цели.
Борис замирает. Дыхание останавливается, все мышцы наливаются свинцом. Стон полон досады.
- Нет, - ворчливо роняет и звонко шлёпает меня по заднице, заставляя возмущённо подпрыгнуть.
- А когда? – волком на него смотрю, когда он оставляет меня в покое.
Борис Аверьянович недоволен. Лицо становится хмурым и напряжённым.
- Мне нужно сейчас волчат покормить, а потом я ненадолго уйду, - сообщает, забирая чистую сковороду и повторно ставя на газ.
- Волчат? – подвисаю от его математики. – А где второй?
- В сарае с Арчи, - спокойно так заявляет, как будто нет ничего страшного в том, что тот, второй, сутки просидел там на морозе голодный!
Глазами в шоке хлопаю. Какой же Борис живодёр! Равнодушный монстр!
А он невозмутимо закидывает кусок мяса в микроволновку и ставит его на разморозку. Остальное сгружает в холодильник.
Кладёт в раковину несколько картофелин и луковицу, ищет в бардаке нож.
Действует уверенно, по привычке. А у меня странное чувство, что он месяцами ест одно и то же, приготовленное на старом масле в немытой посуде…
- Я почищу, - отбираю у него маленький ножик и обмываю картофелину под водой. – И приготовлю тоже…
- Я умею готовить, Кузнецова, - обижается и рычит он, хватая теперь лук.
С этим можно поспорить, - хочется мне фыркнуть, но я не решаюсь, потому что он в одну секунду чистит луковицу ногтями. Как это у него так ловко выходит?
А потом прямо в ладони шинкует её большим ножом и тут же сгружает в сковороду.
Лук шипеть начинает и пригорать, и только тогда Аверьянович убавляет газ и щедро поливает сверху подсолнечным маслом. Протягивает мне руку за картофелиной.
У меня в голове его «готовка» не укладывается! Мясо всё ещё размораживается! Он его отдельно жарить будет?
Нет, ну это же уму непостижимо: сначала лук, потом картошку кидает, ПОТОМ мясо?! Вы же меня понимаете… Это нарушение всех правил готовки!
Я спешу, как могу, пытаясь поспеть за почти готовым луком. Быстро чищу одну картофелину за другой.
Запах по дому разносится странный. Лук уже поджаривается, сверху накиданная картошка даже не нагревается. А он ещё и крышкой сразу накрывает…
Держу себя в руках, глубже дыша. Это не моё дело, как мужики питаются! Аверьянович – гнусный похититель, нельзя ему сочувствовать и заботиться об его здоровье.
А волчонок… Ну, ему, наверное, даже вкуснее будет, если мясо получится полусырым.
Микроволновка звенькает, и Борис вынимает мясо. Оно покрыто изморозью и внутри точно ещё ледяное. Но каким-то чудом мужчина умудряется его бодро настрогать.
Нож звонко ударяется о дощечку, кусочки мяса получаются ровными и квадратными. И всё это чудо отправляется к картошке, которую он даже не размешал.
Подозреваю, что вмешиваться бессмысленно. Этот мужчина привык всё делать сам, и мои советы воспримет как личное оскорбление. Или, в лучшем случае, просто проигнорирует.
Я не лезу с советами. Мою три тарелки и три вилки, чтобы хоть из чистенького поесть.
Осторожно размешиваю «завтрак», пока Борис забирает молоко и выходит на улицу. Лопаткой поднимаю вверх уже чёрный лук, а мясо отправляю вниз.
Вижу в окно, что мужчина идёт к сараю, и бросаюсь проверить дверь. Внутренняя свободно открывается, я в предбаннике! Но внешняя – заперта. Эх.
Возвращается Аверьянович с пустой бутылкой молока. Арчи вводит на цепи, приковывает к крюку так, что он максимум на полтора метра может отойти от двери.
Волчонок скулит, рычит и тявкает, рвётся и сражается с цепью, словно хочет сломать себе шею.
- Сидеть! – рявкает Аверьянович на него так, что даже у меня возникает непреодолимое желание сесть.
Коленки на миг подгибаются, а сердце словно простреливает разряд. Вот это голос у мужика командирский!
Волчонок тут же слушается, но выть начинает так, что уши закладывает. Такой печальный у него получается, утробный звук первобытного голода. Словно если не поест вот прямо сейчас, точно умрёт.
И смотрит на меня. Лапками передними нетерпеливо перебирает. Хвостиком дёргает.
Хочется подойти и погладить.
- Не вздумай к нему приближаться, пока он не поест, - предупреждает меня Аверьянович строго, при этом натыкает на вилку недожаренное мясо и прямо горячее, со сковороды пробует. – Он очень опасен, когда голоден.
Самому себе кивает и начинает солить-перчить. Полбанки того и другого высыпает, не меньше. И при этом пробует непрерывно, словно заодно и завтракает полусырым.
Мысленно решаю сделать себе омлет, когда это бородатое чудовище по делам уйдёт. Не рискну есть его смертельно опасный завтрак. «Гибель ЖКТ», - называется.
- А второй волчонок маленький? – уточняю про молоко.
- Его нельзя в дом, - кивает Борис, предвосхищая мой закономерный вопрос. – Он совсем пока невоспитанный, да и шлейки для него нет, чтобы на привязи держать. Его ма… хозяйка должна была забрать ещё вчера – но, видимо, что-то случилось, раз она не приехала. Я в лесу оста… похерил телефон, наизусть её номер не помню. Я найду его и вернусь, как только смогу.
Слабо себе представляю, как можно найти телефон в целом огромном лесу. Но Аверьянович так уверен, что я не спорю.
Может, пока он бродит, я наконец-то сбегу!
- Да не волнуйся ты так, зоозащитница, - реагирует он на мой сочувственный взгляд в сторону хрипло завывающего Арчи – и в сторону окна, где в сарае мёрзнет малыш. – У волков толстая шкура, они не чувствуют холода.
Это он мне говорит после того как Арчи сидел на ступеньках и весь дрожал на зимнем ветру, прижавшись к балясине?!
- Мне ещё нужно будет съездить в город, взять договорной бланк для тебя и…
Он себя обрывает, но я прекрасно догадываюсь, о чём он. Сердце в пятки проваливается.
- Может, не надо никаких препаратов? – хриплю умоляюще. – Я подпишу ваши бумажки. Обещаю, что буду молчать.