Глава 8. Берлога холостяка

Волчонок стоит посреди тропинки и рычит на меня, низко опустив голову.

Да блин, я же всё сделала, что он хотел! Спасла его папашу. Чего он привязался ко мне?!

- Малыш, отпусти меня домой, пожалуйста, - тихонечко пытаюсь обойти зверюгу под усиливающееся рычание. – Ну, правда, хватит с меня стресса. Мне страшно, я замёрзла и…

Взвизгиваю, когда он опять делает выпад к моей ноге и клацает зубами перед коленом.

Кошмар!

Оглядываюсь и прикидываю расстояние до сторожки Бориса Аверьяновича. Мысленно молюсь, чтобы успеть там спрятаться.

Пячусь, и волчонок рычать перестаёт. Но внимательно смотрит и двигается след в след. Как добычу меня загоняет в нужную ему сторону!

Я медленно отступаю, пока к крыльцу не подхожу. Тогда уж я к двери распахнутой бросаюсь и успеваю захлопнуть её перед волчьим носом.

Он воет!

Так жалобно, что мне его очень жалко. Но не настолько, чтобы впустить в дом.

Засов в предбаннике есть, но я не могу его сдвинуть. Он то ли заржавел, то ли от редкого использования стал тугим.

Я подпираю дверь плечом, на которую этот мелкий зверёныш кидается. Внутрь хочет. Злится, что я не пускаю. То плачет, почти как ребёнок, то рычит зверем.

Потом затихает.

Выглядываю в окно, занавешенное тюлем кособоко, и вижу, как волчонок приваливается к балясине и мелко дрожать начинает, тоскливо уставившись в сторону леса.

Вот блин, вылитый Хатико. Так жалко его, что хоть вешайся! И если б он меня не пытался кусать, я бы его точно впустила.

Но, что ж. Со вздохом поворачиваюсь и захожу в следующую дверь. А тут щеколда есть, так что я сразу её задвигаю.

А сама боюсь страшно, как Борис Аверьянович отреагирует на моё вторжение? Если он тогда меня возненавидел ни за что, теперь что сделает?

Здесь темновато, так что я нащупываю выключатель и зажигаю свет. Оглядываюсь, вдыхая тягучий, терпкий, типично мужской аромат холостяцкой берлоги.

Здесь пахнет почти как от моего отца, возвращавшегося с рыбалки. Солью. Табаком. Горькими пряностями. И рыбой! А ещё диким зверем, но не как в зоопарке, а по-домашнему что ли.

Я ностальгию схватываю нереальную, аж слёзы на глаза наворачиваются. Мой папа умер, когда мне было двенадцать. Я не успела с ним ни разу порыбачить – мама не пускала. Считала, что я ещё маленькая, да и вообще не женское это дело.

Я будто в собственном детстве оказываюсь. Спокойствие нелогичное накатывает. Сторожка дышит уютом, что удивительно, учитывая бардак, в котором живёт этот человек.

Пол грязный, постель не убрана. Гора немытой посуды в раковине, такая же – на газовой плите, убитой в хлам. Чёрная корочка пригоревшей пищи всю поверхность покрывает.

Морщусь, заметив на сковороде остатки пережаренного картофеля, плавающего в прогорклом, тёмно-коричневом масле.

Хана поджелудочной железе и всему ЖКТ.

И даже жаль становится этого нелюдимого инструктора, который совсем не приучен к порядку и даже не пытается за домом ухаживать. И за собой тоже, наверное.

Такое чувство, что он просто поставил на себе крест. Сердце от боли сжимается.

Вздрагиваю, когда срабатывает холодильник, и отмираю, наконец. Сбрасываю сапоги, хотя по этому дому явно ходят в обуви.

Сую ноги в продавленные тапки сорок пятого размера и волочусь в них к раковине.

Руки замёрзшие и липкие, колени колет ледяной корочкой, начинающей подтаивать.

Поворачиваю кран, и он с шипением и хрипами начинает выплёвывать сначала пар, а затем кипяток. В прихожей срабатывает колонка, которую я не заметила.

Отдёргиваю руки, но поздно. Меня так ошпаривает, что точно будет ожог. Дую на пальцы, а кожу жжёт, пипец как больно.

Ну, супер, что я могу сказать! Пальцы ломит до костей, в тапки ледяная вода стекает, и я, как дура, ищу хоть один кусок мыла.

Но нет его здесь. Только жидкость, мать её так, для мытья посуды.

Со злостью сначала руки отмываю от крови. Потом с себя джинсы стаскиваю, потому что в них оставаться попросту невозможно – противно и холодно.

Застирываю долго, пока руки не становятся красными, а на лбу не выступает испарина. Ну, хоть за это спасибо, что вода есть тёплая, я хотя бы согрелась немного.

Подтаскиваю к буржуйке стул и развешиваю джинсы так, чтобы идущее от неё слабое тепло на них попадало. Чтобы быстрее просохли.

С тоской смотрю на голые колени, которые до сих пор покалывает. Они тоже красными стали, но я очень надеюсь, что не успела их по-настоящему обморозить, и кожная реакция быстро пройдёт.

Терять мне уже нечего. Встречать Бориса Аверьяновича лучше в его штанах, чем просто в трусах.

Так что залезаю в его шкаф, где не царит идеальный порядок, но есть попытка его подобия. Пиджаки и рубашки висят на плечиках, как положено. Джинсы и брюки свалены кучей, но хоть на отдельной полке.

Стараюсь на боксёры в магазинных упаковках и такие же носки не таращиться, мне совсем неинтересно, какие этот мужик носит. Хватаю спортивные штаны с завязочками и с облегчением выдыхаю, затягивая их на поясе.

Носки тоже мужские беру, потому что мои мокрые, как и тапки. Пальцы на ногах уже зябнут: печь давно остыла, в домике холодает.

Поворачиваюсь к входной двери и чуть к потолку не взлетаю от страха! Вскрикиваю и отшатываюсь, чуть шкаф Аверьяныча на себя не роняя.

Волчонок на коврике сидит. А в нижней части двери – характерная «шторка», через которую он пробрался.

Вот блин, какая же умная псина! А я вот дура, не обратила совсем внимания.

И сколько он уже там? Я джинсы успела отстирать, хозяйничаю вовсю, а он просто сидит и наблюдает?

Или он только что вошёл и теперь меня сожрёт?