Отступление 1

Государство Сатеон. Планета Цвейтан. 5218г после Объединения.

Ночь. Гроза и шквалистый ветер. Деревья натужно скрипели, пригибаясь к земле под тяжестью непогоды. По безлюдной трассе летел корвет. Летел на бешеной скорости. За рулем сидела молодая женщина и просто обливалась потом. Ей было страшно, ей было плохо, но она знала, что надо сделать. Знала, но от этого не становилось легче. Совсем. За одну ночь она потеряла всю семью. Точнее почти всю. На заднем сидении лежал связанный мальчик восьми лет и примерно того же возраста девочка. Они лежали и улыбались, но от этой улыбки у женщины сердце заходилось в бешеном ритме, грозя вот-вот остановиться. От ужаса. Как? Как это могло произойти?! С ней, самым обычным человеком, чью жизнь до прошлой ночи можно было назвать скучной и размеренной.

Обычной. И она бы полжизни отдала, лишь бы все снова стало, как прежде. Серым и непримечательным. Таким же, как миллиарды других жизней. Муж, дом, родители, работа, а по выходным магазины с подругами или безделье перед галовизором. О, как же она мечтала, что бы все снова стало, как прежде!

Но как прежде уже не будет. Никогда. Ее родители убиты. Муж убит. А сама она скоро сядет в тюрьму. Или психиатрическую лечебницу, что вероятнее всего. Но прежде она должна уничтожить этих монстров. Что бы больше никто не потерял по их вине своих близких. Ведь она сама дала чудовищам жизнь.

Город остался далеко позади, мимо окон стали мелькать деревья, с каждым километром становясь все выше. Как же она любила раньше устраивать пикники для всей семьи в этом хвойном лесу! Здесь даже воздух был особенный, терпкий, пряный. Сейчас же он казался женщине пропитанным гнилью и кровью. Это стало последней каплей.

Издав отчаянный рык, женщина со всей дури ударила кулаками по рулю, вымещая на бездушной машине свою злость. Злость от безысходности, от осознания, что ничего нельзя вернуть, исправить. О, если бы она только могла вернуться в тот день, когда узнала о своей беременности. Она бы жизни не пожалела, лишь бы эти дети никогда не появились на свет.

Запах гнили становился невыносимым, но Герха понимала, что это игра ее воображения. Ее мозг воспаленный от стресса так превратно воспринимал аромат хвои и грозы. Женщина закрыла окно. Но было кое-что, чего она не понимала. Она даже в самом жутком своем кошмаре не могла понять, как ее восьмилетние сын и дочь могли убить всю ее семью. Жестоко, хладнокровно, с улыбкой. Ведь Малтаэля и Ниалиру все любили.

- Мама, а куда мы едем? - по-детски звонким голоском задал вопрос мальчик с заднего сиденья, не предпринимая никаких попыток сесть или избавиться от веревок.

Но женщина не ответила. Поминутно утирая пот со лба, она огромными от шока глазами смотрела лишь перед собой. Хотя, может и зря, но она не смогла удержаться от главного вопроса.

- Как... За что... Зачем?! - хриплый голос подводил ее, срываясь в придушенный шепот. Она так кричала, когда вернулась домой и увидела жестоко изувеченные тела родственников, что сорвала голос. Эта картинка играющих детей в окровавленной комнате до сих пор стояла перед ее полубезумным взглядом. Ошибки не было, дети сами признались в содеянном. Признались с гордостью и искренним ожиданием похвалы от матери.

- Зачем что, мама? - глядя на женщину, весело спросил Малтаэль.

- Зачем ты их убил... - прошептала она, но мальчик услышал.

- Они мне солгали. - ласково ответил ребенок, в чьих глазах казалось жила вся ненависть мира. Девочка одобрительно кивнула, не скрывая мстительной улыбки. - Бабушка и дедушка говорили, что любят меня. Но когда я утопил кошку, что на меня шипела, они меня ударили. Разве тех, кого любят, бьют? Ответь мне, мама?

Герха не знала, что на это ответить. Она молча сжимала руль, но не могла найти слов, что бы ответить хоть что-то. Бьют ли? Но ведь это часть воспитания! Вот они, эти слова. Их надо сказать.

- Взрослые наказывают детей, когда те делают что-то не хорошее. - прошептала бледными губами женщина, на лице которой сейчас лихорадочно блестели черные глаза. Может они были и не черными, но во тьме их цвет разглядеть было невозможно. Лишь лицо без единой кровинки бледным пятном выделялось во мраке.

- Как животных в цирке, куда они меня водили, да? - все так же ласково спросил мальчик, и женщина снова не нашлась с ответом. На ее лице все ярче проступала растерянность. Она совсем не ожидала таких слов от сына. Немного выждав, ребенок, как им это и положено, задал новый вопрос. Ведь восемь лет - это возраст "почемучек". - Но почему мне нельзя было убить ту кошку? Она ведь первая на меня напала! Укусила и поцарапала. Я защищался! Почему они меня не защитили, мама? Если меня воспитывали, как животное, то почему не защищали, как животные своих детенышей? Почему наказали за то, что я стал защищать себя сам? Они хотели, что бы я не защищал себя? Но почему? Ведь они говорили, что любят меня!

Чем дольше Герха слушала, тем глубже в ее мозг врезались слова сына. Они были такими ладными, стали казаться такими правильными, что она была готова принять его правоту. Во всем. Но миг слабости прошел, перед взглядом снова встали образы растерзанных тел ее родителей, стеклянный взгляд глаз с оторванной головы ее мужа, и вместе с тошнотой вернулась ненависть к чудовищам на заднем сидении. Ее передергивало от отвращения, когда они называли ее "мама".

- Взрослые всегда правы. Ты не имел права так поступать со своей семьей. Ты - монстр. - еще крепче стиснув в руках руль, так, что жалобно заскрипел пластик в руках, пошептала женщина. Дорога стала расплываться перед глазами, и она сморгнула набежавшие слезы. Странно, она думала, что успела выплакать их все.

- Я? - удивился мальчик. Так искренне, словно и не он жестоко расправился с тремя людьми, которые его вырастили. - Я защищал свою жизнь. Монстром был папа. Я думал, он будет гордиться мной, когда узнает, что я смог постоять за себя. Я помню, он говорил, что я еще маленький, что бы себя защитить, и говорил, что пока я не вырасту, он будет сам меня защищать. Говорил, что любит меня. Правда говорил! Я спрашивал. Я часто у них всех это спрашивал. И они все говорили, что любят. Но если папа меня любил, то почему вместо похвалы он взял в руки нож? Почему, мама? Ты видишь, какой у меня порез на шее? Мне так больно, мамочка. Ты же всегда лечила мне ранки, а эту вылечишь?

У Герхи мороз по коже был от наивного вопроса ее сына. Ее мозг просто отказывался понимать, как это маленькое создание с таким добрым голосом, могло совершить подобное. Она не понимала, как можно таким голосом говорить такие ужасные вещи. Он ведь ни капли не раскаивался в убийстве трех человек. Он точно знал, что делает. Он хотел это сделать. Он даже не усомнился ни на секунду, терзая тела тех, кто растил его с детства. Так о каких ранах теперь идет речь?

- Конечно, Малтаэль. Вылечу. - мрачно прошептала женщина, набирая еще большую скорость.

- Спасибо, мама. Ты хорошая. Теперь ты понимаешь, почему я убил тех людей? Они сделали то, что я ненавижу. Сказали, что любят, а сами врали. - звонкий голосок мальчишки звучал так... по-доброму. Так нежно! Что женщину аж передернуло от липкого страха, ползущего холодным слизняком по спине. - Так куда мы едем?

- Я хочу показать тебе одно место.

- Ночью?

- Да.

- В дождь?

- Да.

- За сотни километров от дома?

- Да.

- Хорошо, мамочка. А зачем на мне эти веревки?

- Это такая игра.

- Будет весело?

- Не сомневайся...

В молчании они ехали еще четыре часа. Малтаэль тихо лежал связанный, но глаз он не сомкнул ни на минуту, а его сестра примостила голову у него на коленях и сладко спала, ни о чем не переживая. Герха же все это время размышляла, как быть. Ножом она бы не смогла, не смотря ни на что, она родила этих монстров. И по другому тоже не смогла бы. Тогда она решила завести их подальше, да там и бросить. Одних. Связанных и в глуши. Зверье в это время года особенно голодное, они сделают всю грязную работу за нее. А с нее же и без того хватит крови и ужаса. Больше она просто не вынесет. Хотя еще пару дней назад она была уверена, что и обычной смерти одного из членов своей семьи не пережила бы. А теперь смотрите, ее сын убил всю ее семью, она сама везет своих детей на верную гибель, и ничего, жива. Человеческая психика странная штука, она очень гибкая, и многое способна перенести.

И вот, когда ее нервы были уже на пределе, они достигли места, которое женщина посчитала подходящим. Живописный обрыв, у самого края которого, какие-то туристы установили лавочку. А дождь все не прекращался. Остановившись неподалеку, Герха какое-то время молча сидела и смотрела перед собой, в последний раз обдумывая свои действия, и снова не находя им альтернативы. Да, она поступит так, как считает нужным.

- Приехали? - спросил мальчик, который все это время молча следил за женщиной, проницательным не по годам взглядом. О, если бы Герха увидела этот взгляд, если бы она обернулась немного раньше, она бы десять раз подумала, прежде чем совершать такой поступок, но нет. Не увидела, не обернулась, совершила.

- Приехали. - выдохнула она, решительно выходя из корвета. Обогнув транспорт, она открыла заднюю дверь, и вытащила Малтаэля наружу. Мальчик уже весил прилично, и ей было не легко нести его на руках, но поджав губы, она отнесла его на скамейку, где и посадила. После этого она принесла туда и девочку.

- Ты это место хотела мне показать? Здесь очень красиво, мамочка. Мне и правда понравилось. - снова глядя на женщину наивным взглядом восьмилетнего ребенка, восторженно произнес мальчик. - Правда, мокро. И я немного замерз. И все еще не понял, для чего нужны веревки.

- Я принесу одежду. - мертвым голосом ответила женщина и развернулась обратно к корвету.

Она собиралась сесть и просто уехать. Не прощаясь и не оглядываясь. Оставить сына и дочь умирать от голода и жажды, от когтей диких зверей. И только она собралась уходить, как ее догнал вопрос сына. Вопрос, от которого у нее волосы дыбом встали, а интуиция завыла пожарной сереной, сообщая о надвигающейся опасности. И в свете того, что рассказал ей Малтаэль в машине, ее можно было понять.

- Мамочка, ты же меня любишь? - раздался за спиной звонкий голос мальчишки. Герха обернулась, и не смогла скрыть ужаса на лице, когда вспышка молнии осветила кривую ухмылку на детском лице. - Ответь, мама.

- Да. - прошептала женщина, хоть это уже и совсем не было так. Она не знает, почему эти слова вырвались из ее рта, как они вообще могли там появиться, но сказанного не воротишь. Сглотнув вязкую слюну, женщина быстро вернулась в корвет и уехала домой. Дело сделано. Осталось решить, как жить дальше, и жить ли вообще.

Она уехала, а Малтаэль сидел на скамейке под проливным дождем и ледяным ветром. Сидел опустив голову, и черные волосы падали на его худое лицо. Он сидел час, сидел два, сестра спокойно ждала, что он будет делать, и когда дождь все-таки стих, а на горизонте забрезжили первые лучи рассвета, он поднял голову к небу, и взгляд его был чернее самой темной ночи. Он так мало успел пожить в этом мире, но кое-что уже понимал.

Например то, что мама больше не вернется.

Она соврала ему. Она не любит его. Она такая же, как и другие. Она хочет его смерти.

Первый луч солнца коснулся его лица, и глаза Малтаэля вспыхнули алым светом. Алыми же искрами рассыпались веревки на худеньком теле мальчика. Следом они исчезли и с его сестры. Он посидел еще минутку так, не шевелясь, а после широко улыбнулся, спустился на землю, взял Ниалиру за руку и медленно побрел в лес. В той стороне находился его дом.

И мать-предательница.