Глава 10. После заката
Барон приехал поздним вечером, и — показалось ли? — но, по-моему, он не очень-то обрадовался, застав Розу в вестибюле своего дома. К слову, искала она нас с Надей по совершенно пустячному поводу, что только укрепило мое недоверие к папенькиной любовнице. Этот ее шофер и в самом деле хотел ограбить особняк? А Роза, что ли, нарочно отослала дворецкого и отвлекала нас? Я бы с удовольствием записала эту дамочку в грабители… Да только в доме была еще Вера, которую, по логике вещей, Роза должна была бы отвлечь первым делом. И, раз не сделала этого, то, может, ее совесть чиста? Может, этот шофер замыслил все в одиночку? Или вообще «светлая» мысль об ограблении пришла к нему внезапно…
Как бы там ни было, я мрачно наблюдала за парочкой из окна Гобеленовой гостиной. И снова заметила, что за ними же наблюдает и Вера, стоя на лестнице. Тайком, исподтишка. В какой-то момент она не выдержала: фыркнула чуть ли ни в голос и взбежала на один пролет вверх — на «детский» этаж.
— Вижу, и вам не по душе эта театралка, — заметила я, когда она со мной поравнялась.
Вера вздрогнула, устыдившись, наверное, что ее чувства так очевидны, но тотчас надменно свела брови:
— Разумеется, не нравится. Что мне отвечать, если Надюша спросит, кто она такая?! — Выкрутилась тетушка Вера.
Сколько ей? Моя ровесница, наверное — то есть, еще молода и в самом соку. Не знаю: может, в 1913 женщина двадцати семи лет — уже безнадежно старая дева, которой пора бронировать место на кладбище, но мне все же казалось, Вера остается в доме не ради одной лишь племянницы. Что-то еще держало ее здесь.
Просто нужно было видеть, с какой невысказанной тоской она смотрит на фон Гирса, когда думает, что никого нет рядом.
И как покрывается красными пятнами ее лицо, стоит зазвучать где-то переливчатому смеху Розы.
И как мирно и подолгу Вера и фон Гирс беседуют в его кабинете по утрам, пока Роза музицирует в гостиной. Идиллия. Как пить дать — тетушка надеется однажды стать новой баронессой. А тут Роза откуда ни возьмись. Сомнительно, конечно, что фон Гирс на этой Розе женится — и все-таки побеспокоиться заставляет…
Интересно еще, как давно Вера живет в особняке? Приехала после смерти сестры? Или чуть раньше?
Барон фон Гирс — шикарный мужчина, глупо с этим спорить. Никто из моих бывших рядом с ним не стоял. Наверное, он способен вскружить голову любой девице, особенно неопытной. Ну а влюбленная неопытная девица — она как мартышка с гранатой. Уж я-то знаю. Способна ради великой своей любви на такие сумасшедшие поступки, что диву даешься.
Впрочем, что-то меня занесло. Я скорее отмахнулась от страшных мыслей и, вслед за Верой, отправилась в детскую — укладывать подопечную спать.
* * *
Разумеется, отец опять не навестил Надюшу перед сном. Но девочка уже и не ждала. Впечатлений сегодняшний день принес уйму — и вскоре она крепко заснула.
Вера ушла.
Я, включив маленький ночник, долго сидела с книгой в кресле возле детской кровати. Прислушивалась к мерному дыханию девочки и надеялась, что отгоняю монстров, которые могут потревожить ее сон. А еще я хотела убедиться, что Надя точно спит.
Когда дыхание девочки выровнялось окончательно, я осторожно, стараясь не разбудить, подняла Доротею, сидящую на уголке Надиной постели. Потушила ночник и вместе с куклой на цыпочках отошла в дальний угол просторной детской. Доротею усадила на подоконник, сама запрыгнула туда же.
Свет зажигать не стала: зрение привыкло к темноте, и я совершенно точно уловила момент, когда стеклянные глаза куклы с тихим щелчком повернулись в глазницах.
— Ну? — требовательно спросила она. — Ты была в комнатах баронессы?
— Тихо!
Я выразительно указала глазами на спящую Надю, мол, услышит. Но кукла лишь поморщилась фарфоровым личиком и, не понижая тонкого голоска, заявила:
— Надя меня не услышит! Неужели ты думаешь, Маргарита, я не поговорила бы с нею, если б могла! Только ты меня слышишь! Глупая твоя голова!
— Почему?..
— Об этом тебя нужно спросить. Может, мой голос вообще плод твоего воображения, — кукла мерзко захихикала. — Думай сама, думай, Маргарита! Ты ведь была в комнатах баронессы! Ты видела! Что ты сделала, прежде чем увидела?!
— Ничего… — растерялась я окончательно. — Я лежала на кровати. А потом села в кресло. Я даже не уверена, что видела что-то! Все было как в тумане… и все-таки я четко осознавала, что все происходило именно так, а не иначе. Я не видела это, Доротея, я знала, что все было так. Словно я прикоснулась к чужой жизни. А еще… еще я уже видела такой туман в своей жизни. Давно, в детстве.
Я нервно облизнула губы, не зная, стоит ли рассказывать. Вдруг Доротея и правда плод моего воображения — а я тут распинаюсь? Но «плод» прикрикнул:
— Ну?!
— Я была тогда совсем маленькой, — нехотя продолжила я, — и родители подарили мне куклу на день рождения. Мою первую куклу. Ее звали Таня, и она была той еще хулиганкой. Минуты не сидела спокойно. Мы много смеялись, шутили, как подружки, проказничали… Маму это злило. Она думала, я нарочно устраиваю беспорядок, шум, пугаю младших сестер — а потом валю вину на куклу. Мама пригрозила выбросить ее, если я не прекращу так себя вести — и после этого Таня со мной не говорила. Никогда. Но я все равно все-все знала о ней, Доротея! И о ней, и обо всех следующих куклах! Я потому, может быть, и любила их так сильно, что, стоило мне коснуться кукольного тельца — каждая будто делилась своей историей. Делилась прошлым, будущем; просила моей помощи или сама обещала помочь. Они все для меня как живые, понимаешь? Но я привыкла к этому, давно привыкла. Я искренне считала, что это все моя фантазия, и что я на самом деле выдумываю небылицы, а потом ношусь с ними, вместо того, чтобы заняться чем-то полезным. Вместо того чтобы жить серьезно и правильно, как все нормальные люди живут!.. Но сегодня, в спальне баронессы, я все вспоминала. Сначала пришел туман, как и тогда, в детстве, а потом вспышка — и я вспомнила, Доротея, как Таня со мной говорила, и вспомнила, что это не выдумка! А потом так же ясно, как истории своих кукол, я стала слышать истории вещей и мебели в той комнате. Они просто делились со мной тем, что помнили… Господи, я, наверное, и правда сумасшедшая…
— Нет, — писклявый голос Доротеи показался даже чуть менее отталкивающим. — Просто это и есть твоя сила, Маргарита: видеть живое в неживом. Это великий дар, если уметь им пользоваться! Ведь каждый неживой предмет обладает памятью — он много видел и много слышал. Ты одна из немногих, Маргарита, кто может это прочесть. Ты ведь понимаешь, что я просто кукла? А куклы не умеют разговаривать. Хотя они многое могли бы рассказать.
Что ответить на это, я не знала. Тысячу вопросов мне хотелось задать… но мой взгляд упал на окно, и само собою вырвалось только:
— Доротея, гляди, снег пошел!
Крупные белые хлопья как бабочки парили в ночном небе и медленно тонули в черных водах Мойки. Зато перила, мостовая, брошенное у крыльца авто светлели на глазах, покрываясь слоем пушистого снега. Первый снег в ноябре 1913 года. Не желал им укутываться только одинокий мужчина без головного убора и в сером плаще.
Он стоял, опершись на ограду набережной, и смотрел как тонет в Мойке снег. Гриша. Не ушел все-таки. Я хорошо понимала, что стоит он здесь не для того, чтобы защитить меня — наоборот, обрадуется, если его брат вдруг начнет меня убивать, да еще и при свидетелях. И все-таки я была рада, что он не ушел…
И тут я вздрогнула — потому что детскую прорезал луч света из-под двери.
Кто-то стоял там. Я ахнула, дрожащими руками схватила Доротею и зачем-то зажала ей рот. Сама затихла на подоконнике.
А в комнату вошел барон фон Гирс. Оставил газовый светильник за дверью, закрыл за собою и шагнул в темноту. Я не дышала. Один лишь его взгляд на проем окна — и он меня увидит. Но он смотрел не на окно, а на спящую Надюшу. Смотрел долго, будто вслушивался в ее дыхание. Убеждался, что девочка спит. Подошел к постели и, опустившись на оба колена, осторожно погладил пальцами ее волосы. Тихо, едва-едва.
В темноте я не видела почти его лица, но сама поза, осторожные касания дочкиных волос — все говорило, что он крайне уязвим сейчас. Ручаюсь, он боялся быть застигнутым куда больше, чем я…
Долго ли он пробыл у Надиной постели? Не знаю, мне казалось вечность — так медленно тянулось для меня время. Даже когда барон поднялся во весь рост, чтобы вернуться к двери, я не расслабилась. И не зря, как оказалось.
Там, у двери, уже потянув ручку — он вдруг резко обернулся. На окно. На меня.
Сама ли я себя выдала, или это случайность, но я страшно перепугалась. Подбирала слова, чтобы хоть что-то сказать, робко встала с подоконника, протянула руку…
А он в ужасе попятился, наткнувшись спиной на дверной косяк.
— Ты?! — Фон Гирс вскрикнул так, что я услышала неподдельный страх в его голосе — вперемешку с попыткой этот страх заглушить. — Зачем ты мучаешь меня? Зачем ходишь следом?! Прочь!
Только теперь к нему и вернулось самообладание: фон Гирс схватил оставленный за дверью светильник, поднял и взмахнул им над головой, озаряя всю комнату.
Господи, боже… он видит свою жену. Я поздно сообразила, что, глядя на меня против света, он в силах рассмотреть лишь женский силуэт. И поспешила успокоить: сделала еще шаг, вышла на середину комнаты:
— Не кричите, Георгий Николаевич… — попросила я. — Надю разбудите. Это всего лишь я.
Гримаса ужаса еще не сошла с его лица. Он будто до сих пор видел свою мертвую жену. Смотрел на нее — а на него смотрела я.
— Папа… папочка, это ты? — сонно завозилась Надюша.
И тем спасла нас обоих.
Ее отец словно по щелчку вышел из оцепенения — но так и не сказал ничего. Молча попятился к дверям. Я же бросилась к девочке, уговаривая ее не волноваться.
Когда же снова обернулась на дверной проем — фон Гирса уже и след простыл. Только распахнутая дверь подсказывала, что он действительно здесь был.
* * *
В эту ночь я почти не спала. Сначала успокаивала Надю, потом сама ворочалась без сна и даже под утро не угомонилась. Еще не рассвело толком, а я уже встала и даже самостоятельно оделась — с четким осознанием, что мне нужно вырваться из этого дома хотя бы ненадолго. Пройтись и привести в порядок мысли. Еще лучше сесть за руль, потому как ничто не успокаивало меня больше, чем дорога — но пешая прогулка тоже сойдет.
Снега нападало порядочно, и растаять он еще не успел. Пожалуй, можно считать, что наступила зима. Я щурилась неожиданно ясному в это утро ноябрьскому небу да осматривалась по сторонам.
Конечно, я давно уже сообразила, на какой именно улице стоит шикарный особняк фон Гирса. Я хорошо знала эту улицу, да и вообще центр Петербурга знала отлично. Как не знать, если по этим же набережным в пору студенчества мы с однокурсниками гуляли длинными белыми ночами. У одного из череды этих фонарей бывший мой муж впервые меня поцеловал. А вот в этом доме, соседствующим с особняком, в 2018 устроили неоправданно дорогой ресторан, куда уже после развода меня частенько водил другой мой мужчина.
Да, я знала эти места как свои пять пальцев.
И, вместе с тем, я совершенно не помнила в своем времени особняка, даже отдаленно похожего на дом фон Гирса. Занятно…
Некоторое время я стояла у ворот и пыталась выдумать хоть какое-то объяснение этой странности. А потом обратила взор на соседний дом, тот самый, с будущим рестораном. Помнится, Кики рассказывала, именно там располагалась когда-то первая ювелирная лавка Карла фон Гирса.
Сейчас это здание было обыкновенным жилым домом, и на первом этаже снова располагалась какая-то лавка. Ничего здесь не напоминало о знаменитом ювелире. Из любопытства я даже решилась обойти здание, тем более что его подворотня не была ничем огорожена. И со двора мне, конечно, открылся вид куда более заброшенный: фасад как с подарочной открытки, задворки как из фильма ужасов — типичный Питер.
Имелся здесь, разумеется, и черный вход — под ржавым покосившимся козырьком, но с неожиданно крепкой деревянной дверью. Табличек нет. Хмыкнув, я дернула дверную ручку — не поддалась. А ведь, судя по нетронутому снегу под ногами, ходят здесь редко. Зачем же такая крепкая дверь?
А потом я невзначай смела налипший на дверные доски снег и увидела вырезную на старой древесине такую же старую розу. Розу — точь-в-точь как на стенах по пути в Гостиную Маргариты, у меня даже дыхание перехватило! Это ведь действительно первая ювелирная лавка Карла фон Гирса. И его мастерская тоже наверняка была там. Вот бы попасть внутрь…
Впрочем, я быстро спустилась с небес на землю. Сколько лет это помещение заброшено? Десять? Двадцать? Кроме груды хлама там вряд ли что-то осталось. И все-таки…
Еще подергав ручку, походив вокруг, попытавшись заглянуть в забитые досками окна, я вернулась на улицу. И тогда же, задорно скрипя каблуками по первому снегу, вдруг выдумала себе цель на это утро. Настроение мое тотчас улучшилось!
«Серебряная стрела». Так называлась газета, над которой начальствовал Григорий Драгомиров, младший братец моего барона. Адрес вчера дала мне Кики, и оказалось, что редакция находится в паре кварталов от особняка: даже извозчика нанимать не пришлось.
* * *
Не в пример фабрике фон Гирса, редакция «Серебряной стрелы» располагалась в крохотном помещении, через стенку от какой-то грязной пивной. Двое сотрудников оглушительно стучали по клавишам допотопных печатных машинок, еще двое склонили головы над свежими гранками и вяло о чем-то спорили. Все они как один смолили отвратительные вонючие папиросы, а по внешнему виду не слишком-то отличались от завсегдатаев соседнего трактира…
Мне пришлось дважды кашлянуть, чтобы хоть кто-то из этой компании меня заметил.
— Мне нужен Григорий Николаевич, — деловито сообщила я. — Скажите ему, что Марго его ищет — он поймет.
Оба ленно оценили меня взглядами, чем дали понять, что ничего никому сообщать не собираются — и почти синхронно кивнули куда-то в сторону газетных завалов. Там притаилась дверь в начальственный кабинет, оказывается.
Чертыхаясь и едва не до панталон задирая юбку, я перешагивала через коробки и прочий хлам — и одну стопку газет все-таки рассыпала. Вернее, прежде я увидела холеное лицо барона фон Гирса во все первую полосу шириной — а потом от неожиданности рассыпала.
«Новая жертва душегубца?» — гласил огромный заголовок над баронской фотографией.
И далее статья, по которой я невольно пробежалась глазами.
Чем дальше я ту статью читала… тем больше негодования рождалось в моей душе, да все к автору этого с позволения сказать «творчества». В результате, дверь в кабинет главного редактора я открыла с размаху — а потом гневно припечатала ладонью к столу его паршивую статейку.
«Очередная дѣвица преклонныхъ лѣтъ, — говорилось в ней, — выбѣжала намедни въ чёмъ мать родила изъ воротъ особняка извѣстнаго мерзавца и душегуба Георгія фонъ Гирса. Дѣвица, очевидно, является кокоткою, по собственной волѣ сдѣлавшейся содержанкою барона-женоубійцы. Что ждетъ эту бѣдняжку, изъ корысти своей и глупости ставшую безвольной жертвой кроваваго барона? По всей очевидности, лишь скорая могила и забвеніе…».