Глава 9. Страшные семейные тайны
И все-таки я неисправимо глупа, права Доротея. Это ведь классический прием «ближе-дальше», который красивые и статусные мужчины просто обожают использовать! Сказать комплимент — и сделать вид, что оговорился. Наорать — и заявить, что не прочь увидеть тебя раздетой на кушетке. И так до тех пор, пока наивная гувернанточка до костей не сгрызет себе ногти, гадая, что же все-таки грубиян имел в виду? Пока сама себя не уговорит, что он не грубиян — а ранимая душа, нуждающаяся в понимании, любви и ласке. Ну и, естественно, разденется и пойдет на ту кушетку — в попытках до той души достучаться.
Ошибка условной гувернанточки в том, что нет никакой ранимой души. Есть только грубиян с кучей комплексов, которые он умеет разрешать лишь за чужой счет.
Если я соглашусь играть в игры барона фон Гирса, то горячо об этом пожалею.
Из здания фабрики я вышла на ватных ногах. У меня раскалывалась голова еще посильнее, чем когда меня переехали на авто. Странное дело, фон Гирс вроде комплимент сделал — а у меня было ощущение, что он душу из меня вынул, потоптался на ней своими лаковыми ботинками и неумело запихнул обратно. Отвратительный гадкий человек! И намеки у него отвратительные! Но глаза красивые…
Слава богу, была Кики, которая мучиться тяжелыми мыслями мне не позволила.
— Дедушке в наследство досталась маленькая ювелирная лавка — на Мойке, по соседству с будущим особняком, — бодро принялась рассказывать Кики, когда мы снова вышли на улицу. — Прежде в той лавке только и делали убогие браслеты из года в год. А дедушка за границей выучился, в Италии. Когда в Петербург вернулся, очередь в его лавку была длиною с Невский! А потом расширяться надумал, выкупил это здание на Большой Морской, организовал мастерские, лучших мастеров со всей России набрал. И на обучение их никогда не скупился.
— Особняк тоже он выстроил?
— Конечно! Вместе с фабрикой и начал строительство. Для нас, для трех внуков. Марго, он необыкновенно любил нас — души не чаял. Мечтал, как вырастим, обзаведемся семьями — будем все дружно жить в одном большом доме. Наивные мечты стариков…
Тема вражды между братьями для нее была болезненной, это очевидно. Чтобы не спугнуть Кики, я скорее переменила разговор:
— Но Георгий Николаевич успешно продолжает дело вашего дедушки, как я вижу.
— Смеетесь? Георг ничего не смыслит в ювелирном мастерстве. Да, он отличный управленец, но во всем что касается искусства… полный ноль. — Кики снова необыкновенно тяжко вздохнула. — Гриша — вот кто должен быть наследником дедушки. Он поразительные успехи делала в юности! До того, как ушел в свою проклятущую журналистику.
Пояснять ничего Кики не пожелала. Тем более что мы как раз подошли к авто.
— Как же я устала, Марго… — бесцветно произнесла Кики, падая на водительское сидение. — Мой муж тот еще кровопийца. И братец не отстает. Не представляю, как я поведу авто. Может, возьмем извозчика?
— Если хотите, я могу повести, — вдруг предложила я.
А что? Автомобили начала двадцатого века наверняка работают по тому же принципу, что и двадцать первого.
— Вы умеете? — насторожилась Кики. И махнула рукой: — попробуйте. Этот автомобиль уже столько пережил, что лишняя вмятина ничего не изменит.
И спрыгнула с водительского места, освобождая путь мне.
Автомобиль был невероятен. Маленькая табличка под лобовым стеклом гласила «The Silver Ghost»[1]: кузов у него и правда был посеребренный, отражающий холодный ноябрьский день не хуже зеркала. Огромные колеса, открытый верх, мягкие сиденья внутри и простенькая приборная панель. «Роллс-Ройс» был праворульным, но я четыре года ездила на «Тойоте», так что сориентировалась быстро. Швейцар услужливо помог завести мотор — и автомобиль тронулся необыкновенно мягко. Честно, после вождения Мишеля я ожидала худшего! Но авто и впрямь походило на призрака — плавный и достаточно шустрый.
Оглядываясь назад, почему-то громко расхохоталась Кики:
— Глядите! Там в окне мой братец!
— Где?!
— Да он чуть шею не свернул, когда вы сорвались с места. Где вы научились водить, да еще так лихо?
Я лишь пожала плечами — что я могла ответить? Хотя и правда удивительно, что, ненавидя школьную физику, с любой техникой — автомобилями, электроприборами, компьютерами — я моментально находила общий язык.
— А у меня к вождению совсем нет способностей, — снова вздохнула Кики. — Георг говорит, это у меня от матушки: помню, она тоже не могла тронуться с места, не задев выездные ворота. Георг говорит, я во всем на нее похожа. Может, это и так.
— Вы, наверное, рано потеряли маму. Как и Надюша, — от души посочувствовала я.
А Кики воззрилась на меня с крайним удивлением:
— Боже, вы так говорите, Марго, словно матушка… умерла.
— А это не так?.. — мысленно чертыхнувшись, ляпнула я.
— Типун вам на язык! Она жива и здорова, слава богу. Так же, как и папенька. От них вчера лишь пришла открытка из Бадена. А впрочем… в каком-то смысле вы и правы. Я как Надюша: совсем не знала своей матери. Ваша тезка и моя матушка — та еще ветреница, сказать по-правде. Ей было семнадцать, когда она без памяти влюбилась в нашего папеньку, Николая Драгомирова, журналиста и подающего надежды молодого писателя. Папеньке уже шестьдесят три — а он все еще продолжает подавать надежды. Наш дедушка был резко против этого брака, а матушка в один прекрасный день взяла да и сбежала из отчего дома. Они уехали в Европу: обвенчались в Париже, жили какое-то время на юге Франции. В Монако на свет появился Георг, и братцу еще месяца не исполнилось, когда моя матушка-кукушка отправила его с кормилицей в Россию. К дедушке. Своим плачем он мешал нашему отцу писать романы. Через два года та же судьба постигла Гришу, а еще через девять лет — меня. Правда, в отличие от братьев, я родилась в Бицау. Вы знаете, где находится Бицау?
— По-правде сказать, нет…
— Вот и я не знаю, — развела руками Кики. — А я там родилась.
Оторвав взгляд от дороги, я поглядела на Кики и сочувственно покачала головой. Кажется, у нее с братьями детство было не менее печальным, чем у Нади.
— С тех пор вы ни разу не видели вашу мать?
— Ну что вы — конечно видела! Примерно раз в пять лет матушка начинает бракоразводный процесс с папенькой. Со скандалом, оповестив все газеты, она приезжает в Россию и ровно два месяца сжигает в камине каждое пришедшее от отца письмо. Потом за нею приезжает папенька, и… ох, лишь Шекспир в силах описать глубину той драмы, что происходит здесь в такие дни. Зато потом наши родители снова наглядеться друг на друга не могут — и уезжают в очередное свадебное путешествие.
— Вижу, вы обижены на родителей… Георгий Николаевич поэтому носит фамилию деда? Тоже из-за обиды?
Кики с сомнением пожала плечами.
— Я об этом не думала. Наверное. Георг всегда был таким — жестким и принципиальным. А еще заносчивым без всякой меры: вечно ему надо быть первым и лучшим. Собственно, и он и был лучшим. В учебе, в делах, в отношениях с девицами… — она понизила голос до шепота: — скажу вам по секрету, Марго, когда Георгу было пятнадцать, он соблазнил мою гувернантку!
Ну точно. Я же говорила о тараканах? А у моего нанимателя фетиш гувернанток. Спасибо тебе большое, милый братец Яша: надеюсь, ты икнешь сейчас особенно громко.
А Кики тем временем неспешно рассказывала все более и более интересные подробности о своей семье:
— Лишь в одном Георг не был лучшим — в ювелирном деле! Точнее, как я и говорила, он в нем полный ноль. Ни спроектировать что-то оригинальное не может, ни даже работать с материалами. У него никогда не было усидчивости для таких занятий. Это второй мой брат, Гриша, сутками мог не выходить из мастерской, пытаясь усовершенствовать свою технику — и Георг его за это ненавидел.
— Ненавидел… — эхом повторила я. — Кики, я совсем мало знаю Георгия Николаевича, и еще меньше его брата — но мне показалось, что ненависть у них взаимная. Это ведь как-то связано с Надиной матерью?
Я снова отвлеклась от дороги и увидела, как быстро и опасливо взглянула на меня Кики.
— Боже мой, не знаю, зачем я вам все это рассказываю… — посетовала она. — У вас талант, Марго, выпытывать тайны! Хорошо, слушайте. Только поклянитесь, что не станете сплетничать о нас с соседями!
— Клянусь! — пылко заверила я. Яша ведь мне не сосед.
— Это давняя история, Марго. Та женщина, Надина мать, она не была хорошим человеком. Это она поссорила Георга и Гришу. Мои братья оба учились ювелирному делу в Европе, как дедушка. Но Георг, поняв, что первым в этом мастерстве ему все равно не быть, вернулся домой уже через полгода. Якобы его за дебош выгнали, не позволив учиться любимому делу. А Гриша остался. Учился почти шесть лет — а вернулся с невестой. Она была не нашего круга: дочка нищих эмигрантов, как клещ вцепилась в богатого наследника. Сразу не понравилась ни мне, ни родителям: маменька ее особенно невзлюбила. Дедушка, единственный разумный человек в нашей сумасшедшей семье, долго пытался вразумить обоих моих братьев — бесполезно. Георг, представьте себе, решил, что влюблен в невесту брата! И эта особа сопротивлялась его напору недолго. Она бросила Гришу и сделалась невестой Георга.
Меня словно громом поразило от этих слов. Я, признаться, много чего передумала о Надином отце, но почему-то мысль, что он мог повести себя настолько мерзко и подло, меня до сих пор не посещала…
— Это правда? — не желала верить я. — Брат отбил невесту у брата?
— Увы. Георг, как видите, тоже похож на нашу мать: унаследовал ее редкостный эгоизм. Если он чего-то хочет, то добивается этого. А чувства прочих людей — по боку. Он всегда таким был.
— Поверить не могу… Тогда и началась их вражда, наверное?
— Нет, — отмахнулась Кики. — Нужно знать Гришу. Он полная противоположность Георгу, он почти святой. По крайней мере, был таким десять лет назад. Он простил их. Мне сказал, мол, ну что ж, сердцу не прикажешь; Георга поздравил со свадьбой, а этой особе пожелал счастья и поцеловал ручку на прощание. Мне тогда было пятнадцать, я хорошо все помню. Гриша разве что на венчание не остался: снова уехал учиться ремеслу, теперь на Восток.
— А потом?.. — настырно расспрашивала я, уже зная, что ничем хорошим эта история не кончилась.
— Семейная жизнь у моего братца сперва шла неплохо, лгать не буду. Родилась Наденька, Георг даже сделался мягче, добрее. Все было неплохо, да. Пока не вернулся Гриша. Он вернулся другим, совершенно другим. За эти четыре года он возмужал по-настоящему, успел сделать себе имя, как ювелирному мастеру, да и брату уже мог дать отпор. А Георг… что-то ему там показалось. То ли Гриша не так посмотрел на его жену, то ли жена на Гришу. Он нанял детективов — следить за женой. А те доложили, что она регулярно бывает в гостинице, где остановился Гриша. О том, что было дальше, я не могу говорить без слез, простите, Марго…
Мы уже приехали, я остановила автомобиль у ворот, но прервать разговор — боялась. Кажется, Кики единственная, кто мог рассказать правду о Надиной матери. Лишь бы ее не спугнуть.
— Это было так страшно, Марго, так страшно… — Кики и впрямь плакала, хлюпая распухшим носом. — Когда я вбежала туда, в гостиничный номер следом за Георгом… когда он выхватил револьвер, когда направил его на Гришу… я знаю, я точно знаю, Георг убил бы Гришу. Он выстрелил бы — я видела это по его глазам. Его глаза — они такие… словно них сам дьявол живет. В кого он такой? Наш отец кареглазый брюнет, а Георг ничуть не похож ни на него, ни на матушку. Ох, я плохо помню, что было дальше. Я цеплялась за его руки, загораживала собою Гришу, плакала, умоляла одуматься… Шесть лет прошло, Марго, а я до сих пор, как бываю в церкви, благодарю Господа, что Георг опустил тогда револьвер. Он не сделал ничего, уехал оттуда. А когда мы с ним вернулись домой, то узнали, что она уже мертва. Выпила что-то. Не смогла жить, зная, что натворила. У вас нет платка случайно? Я совершенно расклеилась.
Я спохватилась и поискала в ридикюле. Нашелся платок.
— А что Григорий Николаевич? — спросила я с нетерпением.
— Гриша совсем с ума сошел. Он вбил себе в голову, что Георг отравил жену — подсыпал ей что-то в утренний кофе и лишь потом поехал в гостиницу убивать его. Он бросил ювелирное дело. Сменил фамилию, чтобы не иметь ничего общего с братом, а свою долю дедушкиного наследства вложил в создание газетенки, которая только и занимается тем, что подмечает все оплошности Георга. Он хочет погубить собственного брата, Марго. И в этом Гриша столь же дотошен и усидчив, как и в постижении ювелирного мастерства когда-то. Это все ужасно, просто ужасно.
— Ужасно… — не могла не согласиться я.
— К слову, — в последний раз всхлипнула Кики, — он и про вас написал в своей газете. Помните тот день, когда вы бросились в ночной рубашке под колеса моего авто? Гриша так и не поверил, что вы простая гувернантка.
Ранние петербургские сумерки застали меня в спальне Любови фон Гирс.
Не знаю, как я на это решилась. Думала только о том, что, если у меня и правда есть некий волшебный дар, то открыться он должен сейчас. Именно сейчас, когда мысли мои занимает только хозяйка этих комнат. Я бродила здесь — от окна в будуар, и из будуара в гардеробную — уже часа полтора. Мне казалось иногда, что я уже почти что была ею, умершей баронессой. Но я по-прежнему ничего не видела.
Обессилив, навзничь упала на кровать. Признаться, она была куда мягче и удобнее, чем узкое ложе гувернантки, поэтому задержалась я здесь надолго. Задрала голову наверх. Ухмыльнулась, потому что на разрисованном под фреску потолке была изображена весьма пикантная сцена из древнегреческих мифов — с озорным сатиром и игривой нимфой. А они затейники были, эта баронская чета. Интересно, любила ли она его хоть немного? Или же ею руководил только холодный расчет? Не знаю. Но вот он ее, кажется, любил.
Мне вдруг ярко представилось, как фон Гирс целовал жену по утрам, когда она лежала на этом самом месте. Впрочем, нет — в то самое утро он ее, конечно, не целовал. Он знал уже, что она изменяет ему с его же братом, и едва ли держал эмоции при себе. Он грубо сдернул с нее одеяло, а потом схватил за руку и швырнул в кресло. Вон в то, у столика со стеклянной крышкой…
Я поднялась с кровати и подошла к столу. Села в кресло, очень ровно держа спину, как делала бы это баронесса фон Гирс. И что-то изменилось.
Я и впрямь видела что-то; видела как в тумане шестилетнего прошлого, на этом самом столике стояла чашка кофе на тонком фарфоровом блюдце. Но баронессе было не до кофе, конечно. Она плакала и оправдывалась — а ее муж, сцепив за спиной руки, чтобы ненароком ее не ударить, требовал, чтобы она созналась. Созналась ли она? Нет. Она не стала бы сознаваться. Это глупо. Сквозь слезы она твердила, что его детективы лгут, и что он должен верить ей. Но он не слышал. Он рассвирепел по-настоящему. Он захотел ее ударить, замахнулся, но… опрокинул лишь стол.
Я сдвинула кружевную скатерть и действительно обнаружила уродливую трещину поперек стекла. А с одного краю и вовсе откололся осколок. Упав коленями на пол, я принялась шарить ладонями по полу. Шесть лет прошло… и все-таки у самой ножки кровати, в расщелине досок паркета, я подцепила ногтем крохотные осколки стекла.
И все пропало.
Тумана больше не было, и я даже не могла понять теперь — правда ли я что-то видела? Или только вообразила себе? Смутившись почему-то, я скорее поднялась на ноги, отряхнула юбку. Снова посмотрела на стеклянный столик.
Если барон и принес отравленный кофе, то чашка, разумеется, разбилась, когда он разгромил все вокруг. Это не он ее отравил. Была вторая чашка.
…За окном громко тарахтел мотор, окончательно вернув меня к реальности. Фон Гирс вернулся? Я бросилась, было, приводить вещи, которых касалась, в первоначальный вид — потом, поняв, что их слишком много, плюнула на все и решила, что барон все равно сюда не пойдет. Притаилась, чтобы дождаться, когда он минует вестибюль, но, вместо баронского, услышала почему-то звонкий и бодрый голосок Розы.
— Нет-нет, Георгия Николаевича со мною нет, — щебетала она, обращаясь, видимо, к дворецкому. — Я приехала одна и по совершенно пустячному делу — мне нужно увидеться с девочкой и этой ее нянюшкой. Есть ли еще кто дома?
Голос дворецкого звучал гораздо тише, и ответа я не расслышала — да и не слушала особо, озадаченная, зачем мы с Надюшей понадобились папенькиной любовнице.
— Не волнуйтесь, милый Поликарп Никитич, ступайте к себе: я сама поднимусь в детскую — уверяю, меня не затруднит. — Ее смех и гулкий стук каблучков по мрамору — Роза взбежала по лестнице.
Что же делать теперь? Сейчас она поднимется, а меня нет… Приоткрыв двери из Левого крыла, я быстро оценила обстановку: дворецкий ушел, и вестибюль был пуст. Однако ж по лестнице мне теперь не подняться — и я поторопилась в галерею, соединяющую с парком: оттуда на «детский» этаж вела узкая служебная лестница.
Вот только, выйдя в галерею, я оторопела.
Мужчина, в котором я сейчас же узнала шофера Розы, прогуливался вдоль этой самой галереи и, насвистывая, поглядывал по сторонам. Перепугавшись, что меня сейчас разоблачат, я затихла, прижалась спиной к колонне. Вечер давно уж наступил, галерея освещалась едва-едва, и был шанс, что в темноте меня не заметят. Я так увлеклась, мимикрируя под колонну, что не сразу сообразила: шофер Розы и сам уже не прогуливается — а крадется. Тайком, как вор. А потом он и вовсе присел на корточки возле запертого окна… Между прочим, это было окно Гостиной Маргариты, битком набитой фамильными ценностями фон Гирсов. Шофер же увлеченно проводил некие манипуляции с оконной рамой, уже не оставляя мне простора для воображения.
Испуг мой немедленно сменился праведным гневом, и я, будто не смотрела в детстве «Улицы разбитых фонарей», со всем пылом бросилась к нему:
— Вы что делаете?! Я сейчас сторожа позову!
Наверное, я рассчитывала, что грабитель испугается и убежит, как нашкодивший мальчишка. Не тут-то было. Он, конечно, немедленно прекратил свое занятие и поднялся в полный рост — но убегать не думал. Зачем ему убегать, когда гораздо проще пришибить ненужную свидетельницу? Но когда я, глупая Маргарита, об этом догадалась, то уже стояла перед ним нос к носу. И по глазам его увидела — точно пришибет.
А вокруг вечер, темнота и не единой живой души. Сторожа никакого у нас, кстати, тоже нет.
Я запоздало ахнула и отступила назад. И больше ничего сделать не успела: «шофер» схватил меня за шею и с силой впечатал в оконное стекло так, что позади что-то хрустнуло: то ли стекло, то ли моя черепушка.
Никогда я себя не чувствовала такой беспомощной… Пальцами, острыми ногтями я царапала его руку, желая высвободиться, пыталась ударить каблуком по ноге — без толку. С таким же успехом Доротея трепыхалась в моих руках…
— Пикнешь — придушу! — выдохнул он мне в лицо и сжал горло еще сильнее. А я даже кивнуть не могла, чтобы заверить, что не пикну.
Хуже всего — иного выбора, кроме как убить меня, у него, похоже, не было. Это знала я, и это знал он.
…а потом в темноте, под светом единственного фонаря, блеснуло лезвие ножа. Не у моего горла — у его. А за макушкой «шофера» показалось бескровное лицо мужчины с прозрачными голубыми глазами. Гриша. Журналист Драгомиров.
— Отпусти ее. Сейчас же.
Тонкое лезвие утонуло в складках шеи «шофера» — и уже медленно окрашивалось в кроваво-бордовый цвет. Но до чего же бледным и решительным было лицо Драгомирова, до чего же страшным. Он убьет его, — знала я. И, главное, знала — почему.
Хватка на моем горле немедленно ослабла, и первым делом, едва глотнув воздуха, я вскрикнула:
— Не надо! Это не фон Гирс!
Брови над прозрачными глазами удивленно взлетели вверх. Драгомиров рывком развернул мужчину к себе лицом, и холодная ненависть, которую годами лелеял он, быстро сменилось разочарованием. Со спины он принял шофера-грабителя за собственного брата. И я могла лишь догадываться, с каким удовольствием младший фон Гирс зарезал бы старшего — под предлогом спасения некой девицы…
Шофер же, не будь дураком, правильно воспользовался замешательством — толкнул Драгомирова в грудь и ударом ноги выбил нож. А после бросился наутек — через сухой кустарник к изгороди. Гриша, и не подняв ножа, за ним; я едва успела вцепиться в его плечо:
— С ума сошли?! — закричала я, упираясь ногами в землю и его не пуская — Хотите жизнью рискнуть, спасая фамильные ценности?! К черту его, пусть бежит!
Подействовало. С Драгомирова будто дурман спал: он остановился и, тяжело дыша, оглянулся на меня. Прищурился, только теперь, кажется, узнав мое лицо:
— Снова вы? — спросил беззлобно. — И опять я вас спасаю. Все еще не боитесь? В третий раз ведь могу не успеть.
— Спасибо… — неловко пробормотала я.
— Не за что.
Шея адски болела, я подумала, что назавтра синяки будут чудовищные — но все равно задирала голову, в слабом свете фонаря стараясь рассмотреть лицо «спасателя». Младшенький был совсем не похож на брата. Ничуть. Волосы соломенного цвета, лишь немногим темнее, чем у блондинки Кики, и совершенно обыкновенные серо-голубые глаза. И лицо тоже обыкновенное: узкое, с тяжелым подбородком, высоким лбом и грубоватым носом. Ручаюсь даже, что этот нос был когда-то сломан. Может, и не единожды.
Как бы там ни было, в присутствии младшенького у меня точно не тряслись поджилки, потому и чувствовала я себя куда свободней.
— Вы снова шпионили у забора? — даже попробовала пристыдить я. — Вы что, все свободное время здесь проводите? Я вам благодарна, честное слово — но вам самому-то не жаль тратить свою жизнь на вот это все?!
Но Драгомиров меня и не слушал. Отыскал в чахлой траве свой нож — весьма непростой, кстати, с красивой резной рукояткой — вытер о носовой платок чужую кровь и странным образом убрал клинок куда-то в недра рукава. А потом направился прочь.
— Вы куда? — растерялась я.
Поторопилась, было, следом; вышла в парк, но видела уже только его спину в темно-сером плаще. И, вопреки собственным словам, вдруг подумала, что совсем не хочу, чтобы он нашел себе другое хобби и перестал караулить у забора.
Словно в холодный осенний день кто-то накинул тебе пальто на плечи — а ты боишься, что его вот-вот заберут обратно.
------------------
[1] «The Silver Ghost»[1]: — «серебряный призрак» (англ.) — автомобиль премиум-класса, разработанный и выпускавшийся британской компанией Rolls-Royce. Впервые был представлен публике в марте 1907 г.