Глава 11. "Серебряная стрела"

— Послушайте, — уже с порога завелась я, — вы вчера спасли мне жизнь — это так, и я вам страшно благодарна! Но даже от вас не стану терпеть этой мерзости! Напишите опровержение немедленно! Сейчас же! Сами вы… кокотка преклонных лет…

Григорий Драгомиров к концу моей речи уж точно сообразил, кто я такая, и откинулся в кресле, сцепив руки на затылке. Лицо его было бесстрастным.

— С какой стати? — поинтересовался он. — Поверье, у меня и в мыслях нет писать опровержение.

От гнева я тогда чуть не задохнулась.

— Да я на вас в суд подам! За клевету!

— Ради бога. Ежели не ошибаюсь, ваш иск должен будет стать десятым, юбилейным. Только суда вам все равно не выиграть. — Он вдруг качнулся в кресле и уставился мне точно в глаза прямом пронизывающим до костей взглядом. — Ведь никакая вы не гувернантка, Марго. Зачем вы лжете?

То ли потому что он меня разоблачил вот так запросто, то ли потому что назвал по имени — тоже запросто — я смутилась. И весь гневный запал куда-то подевался.

— Гувернантка или нет, но уж точно не кокотка… — пробормотала я.

— За «кокотку» простите — может, и погорячился, — не стал он спорить, и даже взгляд как будто потеплел. — Я против вас ничего не имею, вы вроде бы славная. Да и на других девиц из окружения фон Гирса не похожи. Только что вы делаете в его доме? Не могу вас раскусить.

Человек этот умел смотреть в глаза так, как умели немногие: открыто и прямо. По крайней мере, такое впечатление складывалось, и всей душой хотелось ответить ему столь же честно и искренне.

Наверное, воля — не самое сильное мое качество, поэтому и на меня этот его взгляд действовал. Но я сопротивлялась. Попыталась разбить его сарказмом:

— Послушайте, — я делано ухмыльнулась, — сколько вы уже шпионите за домом фон Гирса? Шесть лет? И что же — многих девушек он загубил за это время? Откуда вы взяли эту чушь про кровавого барона?!

Драгомиров отвел взгляд — можно было даже счесть, что мои слова заставили его одуматься. Если бы! Побарабанив пальцами по столешнице, недолго подумав, он вдруг пружинисто встал из-за стола — к сейфу. Недолго поискал внутри и вынул оттуда увесистую папку с документами. Привычно перебрав пальцами потрепанные бумаги, выудил стопку фотографий — и мне почему-то сделалось дурно еще до того, как он испытующе медленно разложил их в ряд передо мной.

Блеклые черно-белые фотографии с безобразными мертвыми телами. Женскими телами.

— Господи, уберите это…

Я малодушно отвернулась, но Драгомиров, молнией подскочив на месте, ухватил меня за подбородок и насильно развернул мое лицо к фотографиям.

— Нет, смотрите! — велел он неожиданно жестко. — Внимательно смотрите! Это для вашей же пользы, Марго!

Длинный его аристократичный палец твердо уперся в первую фотокарточку:

— Это номер один, я сам неоднократно видел ее в особняке фон Гирса в мае и июне 1908 года. В июле она пропала. В марте следующего года ее труп вытащили из Невы!

— Это еще ничего не значит…

— Номер два! — Драгомиров припечатал палец к следующему фото. — Ее звали Ксенией, я сам — сам с нею переговаривался раз или два! Пробыла в доме с февраля по апрель 1909. В апреле пропала без вести! В мае найдена мертвой на окраинах! Номер три! Не раз была замечена в особняке в сентябре, октябре и ноябре 1911! В январе 1912 найдена в гостиничном номере. Мертвой! Номер четыре! — как ни странно, четвертой была фотография живой улыбающейся девушки. — Находилась в доме фон Гирса и числилась гувернанткой его дочери в марте 1913 — совсем не долго! В апреле того же года вышла на прогулку и более ее никто не видел! Труп пока что не найден. Смотрите на них, Морго, хорошенько смотрите! У вас есть все шансы стать номером пять!

Только после этого я, наконец, сумела оттолкнуть его руку от своего подбородка. Отвернулась в сторону и громко, не сдержав эмоций, всхлипнула. Закрыла обеими руками рот и, через силу, снова посмотрела на фотографии.

— Простите, Марго, я должен был вам их показать. Не хочу, чтобы вы стали следующей.

Драгомиров и сам будто обессилил разом. Тяжело оперся на столешницу.

— Все эти девушки… — я подавила очередной всхлип, — как они умерли?

— Следов не найдено — очевидно, были отравлены. Они все примерно ваших лет, Марго, все красивы, ухожены, совершенно точно, что не были крестьянками или работницами. Но и совсем никто не искал. Удивительно. Ни родня, ни соседи. Опрашивали и уличных девиц — ничего.

Мертвые тела всегда безобразны. Хотя, вглядываясь в белые пустые лица, я верила, что при жизни они могли быть красавицами. Я уже несколько успокоилась. Осмелела. Даже позволила себе легонько коснуться пальцами фотокарточек, рассмотреть их все.

Против воли меня заинтересовало одно фото — лицо крупным планом. И две крохотные точки под и над бровью. Я склонилась ближе.

— Узнали кого-то? — живо заинтересовался Гриша.

— Нет… что это? Дефект на пленке? — Ногтем я слабо попыталась сковырнуть «точки».

Драгомиров хмыкнул:

— Нет, не на пленке. Эта девушка — самый странный случай из всех, — мрачно прокомментировал он. — У нее оказались прижизненные проколы в брови, а еще, простите за подробности, в пупке и языке. Не знаю, что это. Следы пыток, вероятно.

Я покосилась на него, но промолчала. Поежилась, потому что мне стало по-настоящему жутко. Это следы пирсинга, а не пыток. Я плохо знаю историю, конечно, но, по-моему, в начале двадцатого века в России очень мало кто делал пирсинг. Похоже, это означает, что я не первая, кого Яша отправлял в прошлое.

И эти девушки закончили свои дни вот так…

— Ну так что, Марго? — опять заговорил со мной Гриша. — Вы и теперь считаете меня безумцем, а вашего любовника приятным во всех отношениях господином?

— Он не любовник мне, — огрызнулась я машинально, но быстро сникла. — Я не знаю, кто убил всех этих девушек, Гриша… Но могу сказать вам совершенно однозначно, что, по крайней мере, жену свою он не убивал. Подумайте сами! Она ведь была не просто какой-то случайной жертвой — он ее любил. Он был в ярости, когда на свет вылезла правда. Разве может человек в припадке ярости отравить кого-то? Нет! Для этого способа убийства нужен расчет, нужен холодный разум. Нужно заранее раздобыть яд, в конце концов!

Гриша шумно и разочарованно выдохнул:

— Вы не знаете моего брата… Верно, про «ревность» вам Кики рассказала? И про то, как он пытался застрелить меня — тоже? Так вот, это все спектакль, ширма. Кики — романтичная натура, обожает драмы, вот и домыслила. Не было никакой ревности с его стороны. Все гораздо более приземлено.

Я не понимала его, если честно — а Драгомиров смотрел в пространство перед собой и объяснять мне не собирался. Но нет, глаза его не были сейчас ни сумасшедшими, ни одержимыми. Он хорошо знал, что говорит.

А потом посмотрел на меня — снова в глаза.

— Хорошо, я напишу опровержение своей статьи, — сказал он совершенно серьезно. — По-правде сказать, у газеты и тираж-то меньше сотни экземпляров — и тот ни один поставщик покупать не желает… Но я напишу опровержение, если вы хотите. Взамен на одну услугу.

— Какую?..

Не ждала я уже ничего хорошего.

А Гриша, обойдя стол, снова полез в сейф, откуда извлек очередное фото. Опять женщины. Только теперь живой, пышущей здоровьем и даже красивой. Хоть и обритой наголо. Никогда не видела, как полицейские фотографируют заключенных, да еще и в начале двадцатого века — однако не сомневалась, что женщина на фото как раз заключенная и есть.

«Аглая Иванова» — была написано на табличке в ее руках.

А смотрела на меня женщина черными, как вишни, глазами театралки Розы.

— Она аферистка, — кивнул на фотокарточку Гриша, — довольно известная в узких кругах. Специализируется на состоятельных мужчинах. Втирается в их доверие, забирается в постель, а потом обдирает как липку. Подельник, к слову, ее законный супруг. Покажите этот снимок фон Гирсу — сделайте мне одолжение.

Я перевела несмелый взгляд с лица Розы на Драгомирова. Нет, не из доброго побуждения предупредить брата он дал мне это фото. Он уязвить его хочет. Сделать побольнее.

— Вас не волнует даже, что фон Гирс и ее может убить в ярости? — спросила я, теперь тоже сверля его взглядом. На меня, впрочем, Драгомиров не смотрел. — Считаете его убийцей — и нарочно натравливаете на женщину?

Гриша мотнул головой:

— Вчера мы с вами спугнули эту парочку — должно быть, они уже пустились в бега. В любом случае, полиция до нее доберется первой. Ее уже ищут — снимок мне дал приятель из департамента полиции.

И то ладно…

Впрочем, я понимала, Грише нет дела до того, кто доберется до Розы первым — полиция или брат-душегуб. Ему было плевать на нее. Если он и переживал сейчас, то лишь о том, что не может показать брату эту фотокарточку лично. О, как рад был бы он видеть его унижение!

Я пытливо смотрела на профиль лица Драгомирова, на который как раз удачно падали солнечные лучи. Гордый, невозмутимый. Высокий чистый лоб, упрямый подбородок. Красивый профиль. Даже горбатый нос не особенно его портил.

— Знаете… — Покрутив карточку в руках, я все-таки убрала ее в сумку. — Мне сперва показалось, вы ничуть не похожи на брата. Но теперь понимаю — ошиблась. Вы почти что близнецы.

Драгомиров вопросительно на меня обернулся, но теперь уж я ничего не стала объяснять. Скомкано попрощалась и поторопилась на воздух. Надюша, наверное, меня потеряла. А мне ведь еще предстояло рассказать ее отцу никому не нужную правду.

У меня голова шла кругом от того количества вопросов, которые хотелось немедленно задать Яше. Он в самом деле отправил меня сюда, допуская, что я погибну точно так же, как и предыдущие «гувернантки»? Сколько их было? Четверо? Больше? И кто, черт возьми, их всех убил?!

Да и убил ли?.. Было в смертях этих девушек что-то странное, но я пока даже сформулировать свои ощущения толком не могла. Я лишь точно знала, что несносный журналист Драгомиров — человек эмоций. Выдает желаемое за действительно и закрывает глаза на все факты, которые противоречат его теории.

Впрочем, и в безгрешности фон Гирса я вовсе не была уверена. Та еще семейка…

«Та еще семейка», — убедилась я снова, когда отворила собственным ключом двери особняка и вдруг увидела мальчика…

Странного мальчика лет пяти с ярко-зелеными глазами, тщательно причесанного и одетого в клетчатый костюмчик-тройку. Он стоял на нижних ступенях лестницы и из-под нахмуренных бровей смотрел точно на меня. До того этот взгляд был злым и недетским, что мне сейчас же стало не по себе.

— Т-ты кто? — Язык почему-то не слушался. Мне было по-настоящему жутко смотреть во взрослые дьявольские глаза на детском лице.

Мальчишка не ответил — тотчас, как по команде, развернулся и дал деру вверх по лестнице. Я с порога — за ним.

— Постой! — звала я и путалась в юбках. — Ты кто? Остановись сейчас же!

Мальчишка ровно не слышал — я даже заметила мерзкую улыбочку, когда он оглянулся, убеждаясь, что я не отстаю.

Дьяволенок поднялся на «детский» этаж, через Гобеленовую гостиную влетел в классную, а оттуда — в Надюшину спальню. Дверь даже не закрылась еще, когда я следом проскользнула в щель — а мальчишка уже спрятался.

Лишь Вера с пяльцами в руках сидела у окошка и меланхолично смотрела на снег над Мойкой. Потом рассеянно повернулась ко мне.

— Кого-то ищите? — поинтересовалась она почти что беззлобно.

— Да… Мальчишка лет пяти, куда он спрятался?

Надина Комната была просторной, но «в прятки» здесь особо не поиграешь. Я сходу упала на колени и заглянула под кровать — пусто.

— Только что вбежал сюда! — негодовала я, заглядывая в каждый из шкафов. — Что за шутки?!

— Здесь никого нет, — уныло вздохнула Вера и снова отвернулась.

Странная она сегодня, будто горе какое-то приключилось. И зачем потакает мальчишке?

Прищурившись, я поглядела на опущенную портьеру рядом с ней: бархатная ткань слабо пошевелилась. Так, будто за ней кто-то притаился. Я в два прыжка оказалась рядом и грубо одернула портьеру.

Никого.

Тут-то мне и стало по-настоящему жутко…

Злой мальчишка, с которым разговаривает Надя… который обижает ее, и который, кажется, подбивал девочку что-то со мной сделать. Я почувствовала, как холодеют мои лопатки.

А потом меня вывел из оцепенения голос Веры:

— Здесь и правда никого нет… — Усталый и блеклый голос, будто она смертельно хотела спать.

— У вас что-то случилось? — спросила я.

Та покачала головой, по-прежнему глядя за окно.

Зная взрывной характер этой дамочки, я рисковала ужасно. Но все-таки решилась завести беседу, пока она вот такая «добрая».

— Роза больше не вернется, — участливо пообещала я. — Думаю, эта весть вас порадует.

Я в самом деле так думала — но ошиблась. Вера не радовалась. Только головой кивнула едва-едва, словно я сообщила ей то, что она и сама уже знала. Но, по крайней мере, она все еще не гнала меня. И тогда я решилась снова.

— Ваша сестра… — обронила я, ловя каждое движение ее глаз, — ведь ее звали Люба? Любовь?

Вера и теперь отреагировала слабо, только брови изумленно приподняла:

— Вы и это знаете?

— Ну да… — я осмелела и притянула к себе второе кресло, чтобы сесть и поболтать, будто мы давние подружки. — Этим именем кукла была подписана, Доротея, вот я и догадалась. Это же ее кукла? Вашей сестры?

— Её…

На сей раз Вера вздохнула с неизмеримой печалью.

— Вера и Любовь, — вздохнула и я. — А дочку она назвала Надеждой. Красиво. Вера Андреевна, — я наклонила голову, чтобы снова поймать ее взгляд. — Я очень сочувствую вам. Правда. Мне жаль, что она умерла.

— Кто?

Может, она пьяная? Или таблеток наглоталась? Увы, я знала, что сильное успокоительное и правда дает такой эффект заторможенности. Только зачем она пила успокоительное? Из-за Розы?

— Ваша сестра, — терпеливо уточнила я. — Люба. Мне очень жаль, что Люба умерла. Точнее, что ее убили.

Только после этой фразы Вера и очнулась. Рассеянный взгляд сфокусировался, брови неприветливо сошлись над переносицей, а верхняя губа брезгливо дернулась:

— Что вы мелете опять? Любу никто не убивал — что за вздор?! Бедняжка болела, очень долго болела. Когда, наконец, Господь призвал ее к себе, мы все сочли это милостью.

— Болела?..

Такое наглое и открытое вранье сейчас же вывело меня из себя. Забывшись, чью роль изображаю, я заговорила куда жестче:

— Зачем вы лжете?! Вам прекрасно известно, что ничем она не болела — этого даже слуги не скрывают! А вы… Боже, ведь вы были здесь тоже, когда все это случилось? Вы тогда уже жили в доме! И вы знаете, кто ее отравил, знаете!

— Это не ваше дело, — процедила Вера.

А потом она превратилась в себя настоящую: поднялась во весь рост и, глядя на меня, как на мусор, поинтересовалась:

— Как смеете вы даже сидеть в моем присутствии — не то что задавать вопросы? Кто вы такая? Дочурка убогих немытых крепостных, бог весть как выучившаяся читать да писать? Вон отсюда. Из этой комнаты и этого дома. Вон!

Поднялась и я, чувствуя, как горячая обида не то что за родителей — за весь рабоче-крестьянский класс медленно но верно заполняет все мое существо.

— Пока что вы не хозяйка в этом доме, чтобы приказывать, — ровно, изо всех сил себя сдерживая, ответила я.

Я сама представить не могла, как это взбесит мою собеседницу:

— Ах ты дрянь! — мерзко взвизгнула Вера.

И лишь благодаря чуду я увернулась от ее пощечины. Не знаю, что на меня нашло, будто бес вселился, но ее руку я сейчас же перехватила в запястье и сжала так, что Вера поморщилась от боли.

— Послушайте меня, Вера Андреевна! — я рывком притянула ее к себе, чтобы мои слова дошли доходчивее. — Да, мои родители из немытых крепостных — но вы все равно меня послушайте. Плевать мне на ваши планы относительно фон Гирса. Хоть баронессой, хоть царицей морской становитесь! Но если выяснится, что вы приложили руку к смерти Надиной матери… если это вы ее убили, и если из-за вас Надя теперь страдает… клянусь, я вас уничтожу.

Вера трепыхалась изо всех сил, но вырвать свою руку сумела только с третьей попытки. И отскочила к окну, глядя на меня с возмущением и какой-то детской обидой. От «крепостной» такого поведения она явно не ждала. Вера тяжело дышала и как будто даже хотела что-то выкрикнуть — что-то злое, наверное. Но я дожидаться не стала — ушла проч.

* * *

…Уже потом, когда я вернулась к себе, заперлась в комнате, с ногами залезла на кровать и сжалась в комок — до меня и дошло, что я натворила. Хочу я того или нет, но, по факту, Вера и правда хозяйка дома. И прислугой заведует именно она. Стоит ей пожаловаться фон Гирсу (а пожаловаться есть на что), я пробкой вылечу из этого дома… Увольняли меня и за меньшее.

И, пожалуй, это еще будет лучшим исходом — если меня просто уволят.

Ждать пришлось недолго. И получаса не прошло, как прибежала бледная, заикающаяся от страха горничная и передала, что фон Гирс приказывает мне немедленно спуститься в его кабинет.