Глава 12. Преступление и наказание

Я шла в кабинет фон Гирса с полной уверенностью, что меня уволят. Что не дадут и слова сказать в свою защиту. Как же — посмела нагрубить госпоже! Мне и правда следует научиться держать язык за зубами… все мои беды от этого! Раз за разом, раз за разом!

…Однако народу возле дверей в кабинет толпилось куда больше, чем я предполагала. Едва ли не весь штат прислуги. Горничные, лакеи, дворецкий, даже старшую кухарку позвали. Все перепуганные, даже не перешептывается никто. Медленно, но верно я стала догадываться, что собрались все здесь не для того, чтобы поглазеть, как меня уволят. Что-то случилось.

Один лишь дворецкий Никитич был невозмутим — и уничижительным холодным взглядом смотрел именно на меня. Неприятный старикашка…

— Что здесь произошло? Что случилось? — протиснулась я к Глафире — уж она-то точно все знает.

— Только проснулась, что ли? Весь дом на ушах, а ты все спишь, как барыня какая… Окошки у нас на первом этаже побили! — сообщила она страшным шепотом. — Вчера вечером, видать. Да не где-то, а в левом крыле!

Я притихла. Невольно потерла затылок: он не болел ничуть, что даже странно — ведь именно им вчера «шофер» Розы попытался перебить те окошки.

А больше ничего обсудить и не успели: дворецкий Никитич важно задрал подбородок, громко прокашлялся, еще больше накаляя обстановку, и — отворил двери хозяйского кабинета.

Фон Гирс вышел к нам сам. Хмурый, сосредоточенный; своими дьявольски-зелеными глазами он в всматривался в лицо каждому из нас. Какой-то особенно впечатлительной горничной стало дурно, и она едва не свалилась в обморок прямо здесь…

Фон Гирс бедной девушке даже сесть не позволил.

— Как вы знаете, — начал он, щедро добавив в голос резких нот, — вчера вечером в моем доме случилось происшествие. Кто-то разбил окно. Не какое-то случайное окно — а окно в левом крыле дома! В комнатах, куда каждому из вас запрещено входить даже для уборки!

Фон Гирс въедливо смотрел в глаза той самой впечатлительной горничной, отчего бедняжка снова была готова лишиться чувств.

— Но это еще не все, — жестоко продолжил барон, добивая ее. — Этот человек, кем бы он ни был, проник в комнаты моей покойной жены и пробыл там немало времени. Поликарп Никитич, расследовал инцидент со всей серьезностью и выяснил, что это сделал один из вас. Одна из вас, точнее!

Барон оставил горничную в покое, и тотчас вперился дьявольским взглядом в меня.

— На подушке в комнате моей покойной жены был найден длинный рыжий волос!

Никитич с готовностью полез в нагрудный карман — за носовым платком, из которого и правда извлек худыми узловатыми пальцами длинный волос… к несчастью, действительно рыжий. И победно глядел на меня. Впрочем, как и другие слуги.

— Ну да, это была я, — смущенно признала я очевидное.

Фон Гирс был в ярости. Причем, можно было догадаться: его не столько беспокоило, что некто проник в Хранилище с фамильными ценностями, сколько сам факт — я посмела коснуться подушек его жены.

— Я объясню, — совсем тихо добавила я, с трудом выдерживая прожигающий насквозь взгляд.

— Извольте! — потребовал фон Гирс.

Он подал знак остальным, что они свободны, а сам размашистым шагом вернулся в кабинет. Мне, видимо, следовало пойти за ним.

Я только и успела коротко обратиться к Глаше да попросить ее принести мой ридикюль.

Сесть мне не предложили. Впрочем, фон Гирс и сам не садился: прошел к высокому окну и, оперся на подоконник, будто его страшно заинтересовало что-то внизу, на улице. Я же огляделась. И сразу мой взгляд наткнулся на большой ржавый ключ, помещенный в деревянную рамку и под стекло. В этот раз он заинтересовал меня куда больше, чем в первый.

— Что это? — не раздумывая, спросила я. — Семейная реликвия?

Фон Гирс повернулся, вопросительно посмотрел на меня, потом на ключ. Странно, но впавшим в ярость он сейчас не выглядел. Ответил вполне дружелюбно:

— Вроде того. Ключ от первой ювелирной лавки моего деда. Еще вопросы, Марго?

Ну, раз он сам просит…

— А это? — я перевела я взгляд на соседнюю рамку. — Портрет вашей матери? Красивая. Вы ничуть на нее не похожи.

Барон усмехнулся, изогнув верхнюю губу:

— Не очень-то похоже на комплимент.

— А вы ждали от меня комплиментов?

— Я ждал от вас правдоподобного рассказа о том, зачем вы ходили в комнаты моей жены!

Голос его прозвучал неожиданно резко, шутки кончились. Я кивнула. И молча принялась расстегивать мелкие пуговки на горловине блузки — поздно подумав о том, как двусмысленно это выглядит… Впрочем, от души насладилась замешательством на лице фон Гирса — пусть секундное, но оно было.

Хотя я всего лишь собиралась показать ему страшные синяки на своей шее. Кожа моя и правда выглядела жутко, не лучше, чем в каких-нибудь фильмах про зомби. Одеваясь сегодня утром, я впервые порадовалась, что в 1913 году в моде были вот такие глухие и высокие воротнички. Всполошился и барон, так как увидеть подобного совсем не ожидал:

— Кто это сделал?

— Тот, кто разбил окно вчера вечером, — успела сказать я, прежде, чем в дверь постучали.

Это была Глаша, принесла мой ридикюль. Открыл ей фон Гирс, пока я, отвернувшись, быстро застегивала пуговицы.

В сумке лежала фотография Аглаи Ивановой, больше известной нам как театралка Роза. Без лишних слов я отыскала карточку и отдала барону.

— Она аферистка, — не стала юлить я. — Работает на пару со своим шофером. Они приехали вчера поздно вечером, пока вас не было: Роза отвлекала меня и Надю, а ее шофер пытался открыть оконную раму — чтобы пробраться в Хранилище, вероятно. Я случайно оказалась там и помешала ему.

— Помешали? Я видел ее шофера. Хотите сказать, он испугался вас и убежал?

Фон Гирс до этого мучительно долго рассматривал фотокарточку — а теперь перевел тяжелый взгляд на меня. Разумеется, он перебирал все варианты, лишь бы не признавать, что его обманули, как доверчивого школьника.

— Нет, он не меня испугался — он хотел меня убить, чтобы я его не выдала. И он бы меня убил. К счастью, поблизости с парком оказался… другой мужчина…

— Кто? — жестко спросил фон Гирс.

— Я не рассмотрела его лица, — солгала я, отведя взгляд. — Но он спас меня и спас ваши сокровища. Напал на грабителя с ножом — тому пришлось бежать.

Договаривала я, все еще старательно отводя взгляд: страшно боялась, что фон Гирс догадается, о каком «другом мужчине» я говорю. И он действительно догадался.

— Это фото, — спросил он, — его дал вам этот мужчина, который вас спас, так?

Я кивнула после короткой заминки. Украдкой подняла глаза: фон Гирс снова смотрел на фото с той же мучительной тоской. Он был совсем недолго знаком с Розой, насколько я знала. Не думаю, что за такое короткое время у него успели зародиться чувства к ней, и все же это всегда больно, когда тебя предают. Одинаково больно, что вэб-дизайнеру, что гувернантке, что высокомерному барону.

Я сама не заметила, как сделала шаг к нему, и даже протянула руку, чтобы коснуться его плеча. Но удержалась от глупого порыва, слава богу.

— Еще он сказал — тот мужчина — что ее вот-вот задержит полиция. Ее давно ищут. Мне жаль, что приходится говорить вам все это…

Фон Гирс, казалось, не слушал. Я вполне это понимала и уже отступила, чтобы тихо скрыться за дверьми — когда он вдруг мягко удержал меня за руку.

— Марго, постойте. Пообещайте мне, что не станете больше говорить с Драгомировым.

Странно, в этот раз его тон больше походил все-таки на просьбу, чем на приказ.

— Вы ведь к нему ездили сегодня утром? Верно, он уже порассказал вам небылиц и про меня, и про мою жену, и про этих девушек, прежних гувернанток. Это все ложь, Марго. Больное воображение, если точнее. Право, у меня достаточно денег и связей, чтобы в порошок стереть Драгомирова и эту его бульварную газетенку. Но я этого не делаю, как видите. И впредь не сделаю, что бы он ни выкинул.

Кажется, впервые я услышала столь здравые рассуждения от барона — и скорее поддержала его одобрительным кивком. Да, это глупо и неразумно жить прошлыми обидами! Это уничтожает, сжигает изнутри. Вот бы еще эта мудрая мысль пришла в голову младшему фон Гирсу…

А Георг продолжал, задумчиво глядя в окно, уже подернутое первым морозным рисунком:

— Представляете, я очень долго сожалел, что не застрелил Драгомирова тогда, шесть лет назад, в гостинице. Кики, верно, рассказала вам и эту историю? Так вот, я жалел, что не убил собственного брата. Даже упрекал ее, насколько помню. Не вслух, так в мыслях. А потом перестал. Знаете, Марго, сейчас я рад, что Кики мне помешала это сделать. Смерть это слишком просто и быстро — а в ад я не верю. Я теперь наслаждаюсь тем адом, который Драгомиров устроил себе сам. Здесь, на Земле. И наслаждаюсь тем, что он сам себя заживо съедает каждый день, пока ходит по этой Земле. Живет и знает, что это из-за него она погибла. Из-за него. Уж поверьте мне, Марго, он это знает.

Из кабинета фон Гирса я вышла выжатой, словно лимон. Один братец лучше другого. Георг радуется, что Гриша устроил себе ад на Земле — и не желает видеть, что сам живет в таком же аду. Пусть на девяносто девять процентов он уверен, что жена была ему не верна, и он все сделал правильно — но на один процент сомневается! Да, он сомневается. Иначе бы ему не грезился ее образ в каждом женском силуэте…

Любопытно, что мучает таким образом Любовь фон Гирс лишь законного мужа. А вот любовника Гришу — кажется, нет. Гриша одержим не ею, а местью к брату — вот и вся разница между их одержимостями.

Чтобы выкинуть из головы дурные мысли, я скорее отправилась искать Надюшу — что-то я совсем забыла о своих обязанностях гувернантки.

Денек — последний в ноябре — выдался отличный. Солнечный, морозный, самое то для прогулок. На прогулку мы и отправились, одевшись потеплее. Даже Надюша была сегодня в пример веселее обычного и поддалась на мои уговоры вылепить снеговика. У нас, правда, ничего не вышло, потому как снега все-таки мало — зато от души порезвились и повалялись в снегу.

Все это время, к слову, я нет-нет, да видела в окне галереи папеньку моей подопечной. Притом, что кабинет его окнами выходит на улицу, а не в парк: значит, он шел туда специально, лишь бы на нас полюбоваться. Занятно. Этот факт развеселил меня настолько, что, когда папенька в очередной раз скрылся из окна, я вдруг решилась на небывалую авантюру. И скомандовала Наде:

— За мной!

Бегом, отряхивая на ходу снег, мы выбрались за ограду парка. Потом, крепко держа девочку за руку, влившись вместе с ней в поток прохожих, мы прошли ровно на один дом дальше по улице и свернули в уже знакомый мне неогороженный проезд.

— Куда мы идем, Марго? Папенька станет ругаться…

— Не станет, — пообещала я, — мы ведь ему не расскажем?

Ну да, я не образцовая гувернантка. Заставляю ребенка врать отцу — и это даже не самое плохое, чему я ее научила.

— Так, солнышко, ты стой на стреме, и если вдруг кто появится — свистни.

— Марго, я не умею…

— Господи… несчастный ребенок, потерянное детство! Ладно, пойдем со мной. Покажу тебе кое-что.

Времени сейчас было далеко за полдень, а новых следов возле черного хода в бывшую ювелирную лавку Кара фон Гирса, не прибавилось. Значит, и правда, сюда очень редко кто-то ходит.

Если ходит вообще…

Интересно, может ли быть так, что некая часть этой лавки до сих пор находится во владении фон Гирсами? Так это или нет, но дверь черного хода мне страшно хотелось открыть.

Рассмотрев сегодня ключ в деревянной рамке, я обнаружила, что он самый простой — с виду, по крайней мере. Подобрать похожий не должно составить труда. А может и получится отпереть замок и без ключа… В детстве я была хороша в этом.

— Марго, не надо, — хныкала под боком Надя. — Папенька будет ругаться… А вдруг здесь сторож? А вдруг у него ружье?..

В общем, заняться замком как следует, мне так и не позволили.

— Там наверняка ничего уже нет. Ну зачем нам туда идти, Марго?

— Вроде как незачем, — вынуждена была согласиться я.

— Незачем! — подхватила девочка и потянула меня за рукав. — Идемте, Марго, у меня вот-вот начнутся занятия по сольфеджио!

И я отступила. Действительно, глупостью было втягивать Надюшу в мои авантюры — я могла бы пойти сюда и часом позже, пока она будет музицировать. А еще лучше было бы, если б ее папенька снова уехал на фабрику: тогда бы я тайком навестила его кабинет и забрала ключ. Временно, разумеется!

— Марго! — Надюша снова дернула за руку — да так, что я вздрогнула от неожиданности. А она совершенно по-взрослому потребовала: — Пообещайте мне одну вещь. Что ни за что на свете не пойдете в кабинет папеньки и не станете красть ключ.

Мысли она читает, что ли…

Я покосилась на Надю, не зная, что и ответить. Она даже не глядела на меня, сведя бровки в похожей с отцом манере, упрямо рассматривала дорожку под ногами.

— Вы об этом сейчас думали, да? — серьезно продолжила Надя. — Не делайте этого, Марго. Если папенька узнает — он выгонит вас. А я опять останусь одна.

— Я вовсе не об этом думала! — солгала я. — И, конечно, я не собираюсь красть никакой ключ — больно надо… И вообще, красть — плохо! Так что никогда-никогда-никогда так не делай! Выдумала еще…

Надя тихонько улыбнулась.

* * *

Сыграть наш любимый двадцатый ноктюрн до прихода учительницы Надя уже не успела. Оставалось ждать, что учительница позволит сделать это в конце занятия, после того, как всласть помучает бедного ребенка распеванием гамм и прочей чепухой. Ну, для меня чепухой — а моя подопечная, разумеется, относилась к этим гаммам с удручающей серьезностью.

К черному ходу в ювелирную лавку я, конечно, больше не пошла. Даже решила вообще бросить затею попасть внутрь — какой в этом смысл? Так что весь музыкальный урок я просидела в классе, привычно опершись на подоконник, и смотрела на набережную Мойки. Высовывалась, надеясь увидеть знакомую мужскую фигуру — да бестолку. Прохожие нескончаемым потоком лились в обе стороны, прятались от ветра и сердились на снег — но журналиста Драгомирова сегодня под окнами не было. Может, и к лучшему.

В конце концов, я занялась тем, что стала рисовать «лапки» на покрытом морозным рисунком окне. Ну, знаете, нужно приложить ребро ладони к инею, немного сжать руку в кулачок — и тогда на стекле останется отпечаток маленькой ножки. Особенно если добавить пять отпечатков пальца сверху. Мама называла их «лапки домовёнка».

Живя в Питере, я не рисовала их ни разу. У меня в студии стеклопакеты, эти сволочи никогда не замерзают.

Я так увлеклась этим своим занятием — вести «следы» поперек огромных окон музыкальной залы, — что не обратила внимания, как Надино «соль» резко оборвалось. Как она замешкалась и только после торопливых слов учительницы «продолжайте-продолжайте!», задрожавшим вдруг голоском начала выводить следующее «фа».

Очнулась лишь когда услышала чужие тяжелые шаги прямо за своим плечом. Ойкнув, я резко повернулась: за спиной стоял Георг фон Гирс и хмуро, с хорошо читаемым замешательством на лице изучал причудливую дорожку «лапок».

Потом посмотрел на меня.

Ничего не сказал.

Прошел мимо и устроился на софе, изящно закинув ногу на ногу.

— Продолжайте-продолжайте, m-lle фон Гирс! — поторопила учительницу снова замешкавшуюся Надю.

Да, таки папенька пришел послушать, как поет и играет дочь. Просидел до самого конца занятия и даже остался послушать двадцатый ноктюрн.

Я, ни жива, ни мертва, сидела от него в десяти сантиметрах, выпрямив спину так ровно, что она даже заболела с непривычки. Я даже дышать старалась пореже — несмотря на то, что сердце мое от ужаса билось раза в три быстрей положенного.

Жаль только, что фон Гирс так и не сказал дочери ни слова. Не похвалил, не приободрил. Он даже не смотрел на нее толком. Хотя Надя ждала этого — так ждала, что буквально съедала его глазами, пока он придирчиво поправлял манжеты, встав со своей софы.

Он на дочь не смотрел. Зато, справившись с манжетами, как будто случайно бросил взгляд на окно. Подошел и не спеша дорисовал недостающие «пальцы» к последнему следу.

Неловко кашлянул и почти бегом спрятался за дверьми своего кабинета.