Глава 13. Старший и младший

Больше в тот день я фон Гирса не видела.

Зато увидела на следующий, когда, с началом Надиных занятий, он снова вышел к нам в музыкальную залу. И на следующий после следующего тоже. И на следующий после… в общем, не знаю, может, у него на фабрике крыс травили или тараканов, но всю неделю он работал дома и к первым аккордам Надиного рояля был тут как тут. Садился рядом со мной, вальяжно закидывал ногу на ногу и вот так сидел, молча глядя на порхающие над клавишам Надины пальцы.

В среду и четверг Надюша уже не вздрагивала при появлении отца, а в пятницу и вовсе случился такой прорыв, что я подумала, нынче снова пойдет снег.

Дело в том, что когда занятие окончилось, фон Гирс не поспешил спрятаться за дверью, а остался сидеть. С полминуты наблюдал, как учительница собирает нотные тетради, а потом к ней обратился:

— M-lle Воронцова! — Молоденькая учительница вздрогнула и разом побледнела. Но барон заметил лишь: — вы хорошо поработали. Вашими стараниями моя дочь играет весьма недурно. Я распорядился, чтобы вы получили Рождественскую премию — извольте связаться с моим бухгалтером.

Та, резко переменившись в цвете лица, теперь покраснела до кончиков ушей и принялась его благодарить — но барон властным жестом велел ей замолчать и обратился уже ко мне:

— M-lle Лазарева! — он подумал еще чуть-чуть и немного смягчил тон. — Марго, а вас я попрошу проводить Надежду во двор. Для девочки кое-что доставили час назад.

— Доставили? — насторожилась я. — Неужто подарок?..

Надя, не сдержав эмоций, громко ахнула. Она и после слов о похвале, даже не ей адресованных, уже смотрела на отца как на божество, а сейчас — я это видела — едва держалась, чтобы не броситься ему на шею.

А я отчего-то беспокоилась:

— Почему во дворе? Настолько большой, что не проходит в двери?

— В общем-то да, — серьезно ответил барон.

И тут через открытую форточку в музыкальную залу влилось протяжное лошадиное ржание. И Надя ахнула снова:

— Это… это лошадь? — не веря самой себе, спросила девочка.

— Пони. Ты еще слишком мала для лошади.

Барон кашлянул и для важности поправил манжеты. С дочерью он говорил мягко, без неприязни — однако не нужно было иметь психологического образования, чтобы видеть, как тяжело ему далась эта простая фраза. Он и смотреть на дочь все еще не мог. Глянул лишь украдкой, искоса — наткнулся на полный обожания дочкин взгляд и снова отвернулся, напустил на себя еще более строгий вид.

И тут Надя сделала то, на что не решилась бы даже я. Она с места, через всю комнату бросилась к отцу. На шее, правда, повиснуть не посмела — всего лишь сжала обеими ручонками его большую, белую и холеную руку.

— Спасибо! Спасибо, папочка! — ластилась она к нему, пытаясь вызвать хоть какие-то эмоции.

Не знаю, получилось ли у нее… Барон, будто обжегшись, скорее вытянул свою руку и пробормотал лишь сухое «пожалуйста».

Но Надиного счастья и это не отменило: прогресс действительно был огромный. Пока Надя, уже во дворе, крутилась возле очаровательного серого в яблоках пони, гладила длинную челку, угощала морковкой — я в красках представляла себе милейшую картинку… Картинку о том, что, может быть, к весне следующего года папенька снизойдет и до того, чтобы самолично учить дочку держаться в седле. Как они где-нибудь за городом, наряженные в красивые ездовые костюмы, скачут на лошадях рука к руке, как смеются и весело что-то обсуждают.

Представляла — и улыбалась собственным мыслям. Улыбалась, однако, с некоторой горчинкой. Потому что мне самой в тех фантазиях места не было…

Я им никто — ни отцу, ни дочери. Меня вообще здесь быть не должно. Как только я справлюсь с Надиными монстрами, меня вернут в мое время. Яша так сказал. И у меня нет причин хотеть чего-то другого.

Я люблю Надю… Никогда не думала, что это возможно — полюбить чужого ребенка, — но у меня на сердце каждый раз теплеет, когда я просто смотрю на эту девочку. Да, я люблю Надю — но я ей не мать и даже не мачеха. Я гувернантка. И никогда этого не изменить. Ее отец со временем все равно женится на этой тетушке Вере, ибо лучшей пары ему не сыскать — и, главное, она ведь станет для Нади отличной матерью! При всей моей нелюбви к Вере, я это знаю. И знаю, что, став полноценной хозяйкой, Вера уж точно избавится от меня.

Что я тогда стану делать?!

Нет, глупости все это. Выкинуть из головы и запретить себе даже фантазировать на тему «что будет, если…».

Я бы и выкинула. Заставила бы себя. Смогла.

Только отец Нади, Георг фон Гирс, мужчина, при долгом, пристальном взгляде которого у меня как по команде начинали подгибаться коленки — он прямо сейчас смотрел на меня через стекло галереи. Смотрел на меня, а не любезничал с Верой.

А я смотрела на него. Чувствовала, как коленки опять подгибаются, и как учащается мой пульс. И снова, снова сомнения мерзкой холодной змеей лезли в мои мысли и душу…

Глупая, глупая Маргарита.

* * *

Все выходные Надя оставляла своего пони разве что на перерыв для еды и сна. А в понедельник побежала в наспех оборудованную конюшню, едва закончились занятия. О, чудо — даже домашнее задание она отложила «на потом», чего раньше не бывало ни разу.

Сегодня и правда был важный день: Надя впервые должна была сесть в седло. Помогал ей в этом, обучал азам управления и прочим премудростям пожилой берейтор, к которому я даже чуток приревновала свою подопечную — так быстро они подружились. А когда я в третий раз вскрикнула, потому что мне показалось, Надя падает, — этот берейтор и вовсе посоветовал мне прогуляться пока по парку, раз я такая впечатлительная.

Пришлось прогуливаться…

Тогда-то, меся ботинками подтаявший снег у ворот, я и увидела журналиста Драгомирова. Опять. Только в этот раз я ему совсем не обрадовалась.

— Вы зря сегодня шпионите: ваш брат с утра на фабрике, езжайте туда, — раздраженно посоветовала я.

Драгомиров не растерялся:

— Кто вам сказал, что я к брату? Я к вам, Марго.

Он подошел ближе, стоял по ту сторону кованых ворот, и впускать я его не собиралась. Впрочем, говорить нам это ничуть не мешало.

— Марго… — он будто на вкус попробовал мое имя. Это даже можно было счесть флиртом, если бы его глаза не были так хищно прищурены. — Марго — ваше настоящее имя?

Что за глупый вопрос? Я хмыкнула и опять съязвила:

— Нет, мое настоящее имя Фрося, а Марго — подпольная кличка.

— Подпольная кличка… — Драгомиров неискренне рассмеялся. — А вы занятная особа. Как дела у Сашеньки?

— У кого?..

— Сашенька — ваш бывший подопечный. Вы всего месяц, как оставили дом его матери. Так указано в ваших рекомендациях, неужто забыли?

Господи, и до рекомендаций уже добрался! Настроение мое портилось с каждой минутой.

— Ах да, Сашенька… — пробормотала я неловко. — Действительно забыла, славный мальчик.

— Сашенька — это девочка.

Драгомиров сказал это вкрадчиво, так пристально глядя в глаза, что мне сделалось не по себе. Поторопилась я, думая прежде, что младшего фон Гирса можно не опасаться.

— …а ваши рекомендации, — продолжил он, — видимо, такие же фальшивые, как вы сами.

Он подался еще ближе, обеими ладонями крепко сжал прутья ворот, словно собирался их развести.

— Кто вы на самом деле, Марго? Тоже охотница за сокровищами фон Гирса, как и эта ваша Роза-Аглая?

— Вам лучше уйти… — я опасливо отступила на шаг. — Я сейчас сторожа позову…

— У вас нет сторожа. И не нужно бояться меня, Марго — я действительно по делу. Видите ли, — он отпустил прутья, отошел на шаг и сложил руки на груди, — третьего дня я гостил у своей сестры, и она мне поведала душераздирающую историю. Представляете, по-неловкости Кики разбила ваш подарок. Венецианское зеркальце.

Вот черт…

— …а зеркальце внутри оказалось совершенно необыкновенным. Право, я в дамских принадлежностях совсем не разбираюсь, а потому выпросил у Кики остатки вашего подарка. И показал одному своему приятелю. Физику, исследователю электромагнитных полей. Знаете, его так заинтересовало ваше зеркальце! А почему вы побледнели, Марго?

Черт. Черт. Черт. Наверное, ядерную бомбу тоже изобрели, потому что одну рыжую дуреху Яша отправил не в то место и не в то время!

Мне казалось, что я онемела и заговорить не смогу уже никогда. А Драгмиров продолжал уже почти что нежно:

— Что это за прибор, Марго? Мой приятель-физик сказал, что в нем есть динамики, вроде тех, что используются в телефонных аппаратах. Выходит, это вы беспринципная шпионка, а не я? Вы отдали аппарат моей сестре, чтобы слышать, о чем она говорит?

— Боже, нет конечно! — возмутилась я такому предположению.

А Драгомиров зацепился:

— Правильно, зачем вам Кики? Ей, очевидно, вы отдали неработающий прибор. Вам, а точнее организации, на которую вы работаете, нужна рыба покрупней. Вроде моего брата! Ведь вы ради него здесь? Ваши кураторы знают, что он замешан в чем-то — в чем-то гадком. И хотят вывести его на чистую воду. Молчите?..

Гриша недобро улыбнулся, осознав теперь в полной мере, что прав. А я лишь и сумела вымолвить:

— Отдайте мне этот прибор… пожалуйста. Вы не понимаете, что натворите, если оставите его вашему приятелю-физику.

— Хорошо, отдам, — подозрительно легко поддался тот. — Но что я получу взамен?

Шантажист несчастный…

Испепеляя его взглядом, я просчитывала в уме все риски. Ну кто ему поверит — журналисту дешевой желтой газетенки? Даже если они со своим приятелем разберут мой телефон по винтикам и найдут что-то эдакое — эффект будет примерно тот же, что после рассказов о якобы внедренных под кожу чипов чудаками из моего времени. За Драгомировым лишь окончательно укрепится слава городского сумасшедшего.

Наверное. И все же, все же…

Ох, Яша прибьет меня на месте!

— Что вы хотите? — выдавила я через зубы, проклиная себя и собственную глупость.

А Драгомиров, снова подойдя к воротам вплотную, подавшись ко мне, вкрадчиво произнес:

— Чтобы вы свели меня со своими кураторами.

— Это невозможно! — возмущенно выпалила я. Чего удумал… — Это невозможно и, главное, абсолютно ничем вам не поможет! Моим, как вы выразились, кураторам дела нет до фон Гирса!

— Так кураторы все-таки есть?

Я прикусила язык, но было уже поздно.

Драгомиров взглядом указал на засов калитки и то ли попросил, то ли потребовал:

— Впустите меня, Марго. Мы уже привлекаем внимание — а поговорить нам нужно серьезно и обстоятельно.

Что правда то правда — пешеходная дорожка вдоль паркового забора была местом оживленным, прохожие давно уже на нас оглядывались и, чего доброго, успели услышать лишнее. Драгомиров, разумеется, и раньше бывал в нашем парке (перемахнуть через забор можно запросто), но добровольно открывала для него ворота, наверное, я одна. Потому и входил он сюда нерешительно и как будто даже с замиранием сердца.

Впрочем, таиться он не собирался, к сожалению. Мимо меня прошел по парковой дорожке меж заснеженных кустарников — с интересом крутил головой, осматривался, и даже диковатая улыбка появилась тогда на его губах. Остановился он только у фонтана с механическими розами.

— Вам лучше не попадаться никому на глаза, не то мне достанется… — неловко попросила я.

— Извините, — тотчас очнулся Гриша и смутился. — Простите, столько воспоминаний нахлынуло. Сто лет не бывал в этом парке днем.

— А ночью, значит, бывали?

— Пару раз, может быть…

Я передернула плечами. Окно моей спальни как раз выходило на парк, и я частенько ленилась зашторивать его, когда переодевалась… Хотя вполне могла бы предвидеть, что от этого маньяка можно ожидать всего!

— Я уж и забыла, что вы тоже когда-то здесь жили, — пробормотала я. — Давайте уйдем куда-нибудь, не хочу, чтобы вас видели слуги.

Тот послушно кивнул и сам же предложил:

— Там, за оранжереей с зимним садом есть укромное местечко, пойдемте.

Укромное — не то слово: за зимним садом, в дальнем углу парка, куда мы с Надей почти не заглядывали, притаились старые ржавые качели под большим навесом. Летом, нужно думать, качели сплошь были оплетены вьюном, который и сейчас, в декабре, черными сухими ошметками покрывал добрую их часть.

— Двадцать лет назад, — вспомнил вдруг Гриша, — вдоль всего парка тек ручей. Небольшой, но у качелей было самое глубокое его место — заводь, где даже лягушки водились. Мы с Кики пропадали здесь часами: я мастерил кораблики, а она спускала их на воду.

— А ваш брат? — не удержалась я от любопытства.

— Нет, Георг никогда в этом не участвовал. — По лицу Гриши пробежала тень. — Руками он сроду ничего делать не умел, а игры его интересовали лишь те, что подразумевали соперничество. О, в них ему не было равных.

— А вы, значит, всегда проигрывали?

— Получал почетное второе место, — криво усмехнулся Гриша. — С тех пор ненавижу вторые места… Впрочем, — он быстро вернул на лицо маску безразличия, — не думайте, Марго, что меня это задевало: играть с Кики мне нравилось куда больше. Представляете, она выискивала самую большую жабу и хвасталась, что поцелует ее, как только ей исполнится восемнадцать. Мол, тогда жаба превратится в принца.

Я улыбнулась. Кики прелесть все-таки.

— И что — поцеловала? Ее муж Мишель вроде не похож на жабу.

— Это как сказать, — Гриша презрительно скорчился. — Тот еще тип. Он игрок, знаете ли. Уж сколько раз Кики вытаскивала его из клубов и перезакладывала драгоценности, потому что он проигрался в ноль. Но она его любит и говорит, что счастлива. Брат мог воспрепятствовать их браку… но я даже не виню его, что он этого не сделал. Кики в любом случае не послушалась бы — еще сбежала б, чего доброго.

— Надо же… а с виду они чудесная пара.

Признаться, я была поражена.

— Они и правда чудесная пара. Мишель — не самый худший супруг среди моих знакомых. А грехи — у кого их нет? Верно, Марго?

Я напряглась. И не зря, как выяснилось секундой позже.

— Господин, что увез вас тогда из моей квартиры, — многозначительно продолжил Гриша, — это один из ваших кураторов, верно? Я так и знал, что никакой он вам не брат! И, позвольте спросить, что вам все-таки понадобилось в особняке, если не его хозяин? На очередную охотницу за ценностями вы не похожи.

— Хоть на этом спасибо… Послушайте, есть у меня кураторы или нет, но цели у нас с вами действительно разные. Моя — помочь Наде и найти убийцу ее матери, а ваша — поквитаться с братом за детские обиды…

— …это не детские обиды! — перебил Гриша, но я ему сказать не дала:

— Это детские обиды! — я повысила голос. — Смерть этой несчастной женщины может и стала последней каплей, но вовсе не первопричиной того, что вы терпеть не можете брата. Ведь так? Вы сами сказали — ненавидите быть вторым. Да все вы, мужчины, одинаковые — соперничество у вас в крови! Жить без этого не можете! Столько лет терпели, даже невесту ему уступили — и все равно взорвались, наконец. Теперь жизнь готовы спустить псу под хвост, лишь бы доказать всем, что вы лучше брата. Как же это глупо…

Невероятно — но пока я говорила, не раз на лице Драгомирова проскальзывало что-то похожее на сомнения. В какой-то момент он и вовсе отвел взгляд, насупился и будто уж готов был пойти на попятную.

Ага, разбежалась, Марго…

— Глупо? — зло спросил он и снова вскинул на меня резкий взгляд. — И убийства тех четырех девушек — тоже глупости и мои детские обиды? Все они были гувернантками Нади! И все были отравлены! Это уж точно не может быть совпадением.

Признаться, теперь уж усомнилась я. Но тоже не желала сдавать позиций:

— Насчет отравления — это ведь только ваши догадки? И, потом, вы сами сказали, что четвертая в последний раз вышла из дома сама, на своих ногах! Вовсе не фон Гирс вывез ее труп в багажнике. А если напряжете память, то наверняка вспомните, что и другие тоже уходили из дома сами. Ведь выходили? Сами?

Совсем уж невероятно, но Драгомиров усомнился снова:

— Действительно я видел лишь, как они уходят из дома — но не возвращаются… Я даже записи вел по этому поводу: во всех четырех случаях было именно так. Более того, они уходили как будто тайком — рано утром или поздно вечером. Но, право слово, я мог и ошибиться! Банально прозевать их возвращения.

— Все четыре раза? — скептически уточнила я. — И четыре раза прозевали, как фон Гирс волочил мертвые тела из дома в свой автомобиль? Ведь от дверей до гаража расстояние приличное, а ему непременно нужно было избавиться от тел каким-то образом! Если и правда он их всех убил.

Но Гриша и сейчас признавать поражение отказывался. Вот же упертый! Настоящий маньяк!

— Возможно, фон Гирс нарочно выманивал девушек из дома, — предположил он. — Встречался с ними в городе, убивал в номере дешевой гостиницы на окраине и лишь потом избавлялся от тела…

— …ну или фон Гирс вообще не имеет к этому отношения. Как вариант. Вы не думали, Гриша, что в особняке могут находиться люди, у которых куда больше причин убивать гувернанток?

— У кого же? — он подозрительно сузил глаза.

А у меня почему-то не хватило духу заявить вслух, что это сделала Вера. Многое указывало на нее — да почти все! Но вот так обвинить человека безо всяких доказательств, лишь исходя из интуиции, я не сумела.

Здорово было бы, если б Гриша сейчас уловил мои старательно посылаемые флюиды и догадался сам — но он либо не догадался о Вере, либо догадался, но не поверил.

Он долго смотрел на меня с прищуром прозрачных голубых глаз и явно что-то обдумывал.

— Может быть, вы и правы, Марго… — заключил Гриша, в конце концов. Но порадоваться победе я не успела. — Но если и правы — я все равно хочу встретиться с этим вашим Яковом. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы найти виновного. Это единственное, чего я по-настоящему хочу, Марго. А если окажется, что мой брат не при чем… я, конечно, удивлюсь, но приму это. Обещаю.

— Не примите… — шестым чувством угадала я и покачала головой.

А Гриша взорвался:

— Поймите вы, что мне нужно знать правду! Столько лет прошло, а я все не могу найти себе места, не могу успокоиться. Как я могу быть спокоен, если ее больше нет, а убийца ходит по земле, развлекается и радуется жизни? Как?! Что бы вы сами делали на моем месте, Марго?

— Слава богу, я никогда не была на вашем месте, — пробормотала я неловко. — И, надеюсь, что никогда не буду. Хорошо, я подумаю… передам вашу просьбу Якову. Но если он откажет — не смейте меня больше просить!

— Спасибо… — Гриша, по-моему, сам не поверил, когда я согласилась. — Редко встретишь подобную доброту и проницательность у красивой женщины!

Он ухватил мою руку и попытался, кажется, поцеловать — насилу я ее вырвала.

— Ах, оставьте, сударь, ваше амикошонство и грубую лесть!.. — полушутливо возмутилась я. — Лучше верните телефон… то есть прибор. Немедленно!

— Телефон, значит… — Гриша игриво улыбался, однако глаза оставались серьезными и холодными. — Держите — но уговор есть уговор. Вы обещали.

Телефон (точнее, его разбитые остатки) Гриша держал во внутреннем кармане сюртука, в узелке из носового платка. В общем, взглянув на них, я поняла, что в ремонт по гарантии я свой телефон точно не сдам.

— Я помню, что обещала, но не радуйтесь слишком, — сказала я, уже выпроводив Гришу за ворота. — Яков наверняка откажет.

— И все равно спасибо. Я верю, что вы хотя бы попытаетесь.

Гриша снова стоял по ту сторону ворот, но не язвил теперь и говорил вроде бы искренне. Даже его глаза на миг показались мне не такими уж холодными. Да и внешне он очень даже ничего; нос-то точно был сломан в драке, но, ручаюсь, когда-то был не менее изящным, чем у брата. Это хорошо: значит, детишки будут красивые.

Я тряхнула головой и чертыхнулась — о чем я только думаю?!

— Все, идите, — велела я, внезапно разозлившись, — ваш брат может вернуться в любую минуту.

И, не дождавшись, сама развернулась и пошла прочь.

— Марго! Не верьте моему брату, — услышала я в спину, как он опять завел свою шарманку. — Ни одному его слову не верьте!