Глава 14. Загадки старого ювелира

Хоть и промышляла я в основном дизайном стеклопакетов, все равно полагала себя натурой тонкой и творческой — а творческому человеку без осенней депрессии никак. Если вдруг творческий человек был занят и забыл подепрессировать осенью, то нужно сделать это хотя бы в декабре. Чем я с успехом и занималась следующую неделю после того памятного разговора с Гришей.

Я злилась на него просто невероятно! Злилась на его твердолобость и непробиваемое глупое упорство. А еще больше злилась на себя — что так и не дала отпор, что не нашла слов его вразумить! Перед таким ослиным упрямством я чувствовала себя совершенно беспомощной — настолько, что впору расплакаться, спрятаться под подушкой и никогда оттуда не вылезать…

— Марго, ночью снега нападало по колено — идемте снеговика лепить! — Голос Нади звенел радостью и детским предчувствием чуда.

Была суббота. Встав с утра пораньше, Надюша уже оделась, позавтракала сама и покормила пони. Я к этому времени успела только высунуть одну ногу из-под одеяла.

— И охота тебе сопли морозить? Не пойду… — Я спрятала ногу обратно.

Мне бы тоже порадоваться — солнечному зимнему утру, снегу, щебету снегирей за окошком. Да хотя бы тому, что у ребенка к чему-то появился интерес, кроме арифметики! Снеговик тоже дело, в конце концов. И спала Надя в последнее время куда лучше обычного, и монстры со странным призрачным мальчишкой, слава богу, пока о себе не напоминали. Да, надо порадоваться. Как бы еще себя заставить.

К полудню Наде все-таки удалось вытащить меня из дому — и то в лепке снеговика я наотрез отказалась участвовать. Стояла в сторонке, прятала от мороза нос в воротнике пальто и наблюдала за девочкой издали. А потом и вовсе — под предлогом, что устала, отправилась искать скамейку. И ноги сами привели меня в уголок парка с качелями и высохшим ручьем, который показал мне Гриша.

Как же здесь тихо было и спокойно… Напротив качелей красовалась раскидистая рябина, давно созревшая — на ней-то и заливались веселым щебетом неугомонные снегири.

«Надо было булку захватить…», — подумала я, но идти, конечно, поленилась.

Старые несмазанные качели мерно поскрипывали в такт моим невеселым мыслям — а мысли эти снова плавно скатились к персоне Гриши. До чего же сильно увяз он в своих нелепых заблуждениях… Думает, в душе, наконец, наступит покой, если он найдет убийцу баронессы фон Гирс. Как бы не так! Сейчас у него хотя бы смысл жизни есть — а после не будет ничего…

Я не пряталась, поэтому, когда Надя начала меня искать, тут же позвала ее к себе.

— Ну и место вы выбрали… — ворчливо заметила Надюша.

Сесть со мною на ржавые качели она отказалась, мол, пальто испачкает. Лишь когда я сняла с шеи платок и расстелила рядом, она соизволила брезгливо устроиться на краешке. Иногда эта девочка так похожа на своего отца, что мне становится жутко…

Минут пять мы сидели молча, лишь слушали скрип качелей и щебет птиц. Честное слово, лучше бы и дальше молчали!

— Марго, вы всю неделю тихая и грустная… — со скучным вздохом заметила Надя. — Вы, наверное, тоже влюбились в моего папеньку.

Я чуть с качелей не упала.

— Чего?! Ты… ты с чего это вязла?

— Ну а что здесь такого? — степенно ответило дитя. — Я взрослая, Марго, я все понимаю. В папеньку многие влюбляются, он красивый.

— Ну, знаешь ли… где ты только этого понабралась? — Честное слово, я не знала, то ли мне сердиться, то ли смеяться. — И вообще, мне уже многовато лет, чтобы как дурочка влюбляться в красоту! Красота и вовсе не главное, если уж на то пошло! Хотя, кому я это рассказываю… — тут же отмахнулась я. — Предупреждай или нет, все равно однажды тебе исполнится восемнадцать, и ты потеряешь голову от какого-нибудь красавчика, который, скорее всего, заставит тебя наплакаться. Все девочки через это проходят.

— Прямо все-все? — опасливо поинтересовалась Надя.

— Почти все, — решила все же я оговориться. — Но это как с ветрянкой: чем раньше поплачешь из-за красавчика, тем быстрее повзрослеешь и начнешь искать в мужчинах что-то большее, чем смазливая физиономия.

Надя понятливо кивнула:

— Да-да, я знаю. Взрослые девочки ищут кого-то, кто бы о них заботился.

— Не обязательно. Взрослые девочки обычно сами в состоянии о себе позаботиться.

Надю это заявление поставило в тупик. Ненадолго правда. Она удивленно вскинула бровки и вновь выдала очаровательное:

— Если взрослые девочки сами могут о себе позаботиться, то я вообще не понимаю, зачем им в кого-то влюбляться?! От мальчишек же одни неприятности! За косы дергают… и вообще…

Я рассмеялась впервые за несколько дней — да так, что с веток рябины сорвались перепуганные снегири.

— Сама не знаю, солнышко, зачем они влюбляются, — вполне искренне согласилась я.

А хороший вопрос ведь! Смех смехом, но дитя в чем-то права.

— Знаешь, солнышко, вроде как и правда незачем. — Я повернулась к Наде, чтобы поправить ее светлые кудряшки, выбившиеся из-под шляпки. — Незачем — но просто это иногда происходит и все. Иногда просыпаешься и понимаешь, что тебе самой до смерти хочется заботиться о каком-то конкретном человеке. А если он о себе заботиться не позволяет… вот поэтому и грустят взрослые девочки.

Я не очень-то надеялась, что Надя меня поймет. Тем более что вместо ответа она лишь пожала плечами.

По-моему Надюша не поверила, что я вовсе не влюблена в ее папеньку.

А хуже всего, что я и сама не была в этом уверена на сто процентов… По крайней мере, пульс у меня учащался каждый раз, стоило нам с фон Гирсом оказаться в одной комнате. В чем я была уверена совершенно точно — ничем хорошим моя история не кончится, если я позволю себе увлечься. И это тоже добавляло причин для моей грусти.

Я не знала тогда еще, что грустить мне осталось лишь до следующего утра.

Когда папенька снова уехал на фабрику, не посмотрев, что на дворе воскресенье, его дочурка пробралась в мою комнату и шепотом заговорщицы сообщила:

— Я знаю, что вас развеселит, Марго!

На ладошке она протянула мне большой ржавый ключ. Совсем как тот, что в качестве реликвии висел в кабинете. Ключ от первой ювелирной лавки Карла фон Гирса.

— Ты это в кабинете отца взяла? — уточнила я, как завороженная уставившись на ключ.

Надя смущенно кивнула.

— Я помню, что воровать не хорошо — но я ведь его не украла, Марго! Лишь одолжила. На время. К тому же, папенька ругать не станет — потому что никогда об этом не узнает. Да?

Н-да. Мне чуть больше месяца потребовалось, чтобы испортить идеального ребенка — браво, Марго…

Впрочем, я запоздало сообразила, что Надя сделала это ради меня — думая меня порадовать! Господи, для меня еще никогда ничего не крал… Я немедленно умилилась, растрогалась так, что даже защипало в носу, и крепко-накрепко обняла свою крошку.

Но разглядывая минутой позже старый, ржавый, совершенно обыкновенный ключ я все больше и больше сомневалась, что затея будет иметь хоть какой-то успех. Быть того не может, чтобы тайны Карла фон Гирса запирал замок с таким простецким ключом! И дар мой — видеть живое в неживом — молчал, как ни старалась я вызвать хоть какие-то видения, перекладывая его из одной руки в другую.

Мы на ложном пути. Либо вовсе никаких тайн у старого ювелира не было.

Поэтому я сама удивилась, когда ключ все-таки подошел к замку двери черного входа в бывшую ювелирную лавку.

Надя, конечно, увязалась со мной — убедила взять лампу (о чем сама я, признаться, не подумала) и зачем-то большой столовый нож с кухни. Видимо, чтобы отбиваться от злодеев, если они притаились там, куда мы идем.

Злодеев за запертой дверью не было.

Там вообще ничего не было, кроме строительного мусора, огромного ящика с продуктовыми отходами и тощего кота, который с упоением в нем копался. Все это добро, включая кота, принадлежало, видимо, нынешним владельцам лавки — дверь в служебное помещение которой была приоткрыта, и мы даже слышали голоса работников. Но была и еще одна дверь. Зажатая тем самым ящиком, но даже не запертая.

— Идем? — поторопила Надя, когда мы, изрядно потрудившись, отодвинули мусор.

Кажется, ее это приключение затянуло даже больше, чем меня.

Вот там-то, внутри, и пригодилась лампа.

За дверью был темный, сырой и очень узкий коридор с выложенными бурым кирпичом стенами. Мы шли, крепко держась за руки и почти обнявшись — я впереди, освещая путь лампой, Надя чуть сзади. Если и было мне жутковато, то самую малость.

— Подумаешь, всего лишь погреб! — с притворным задором рассказывала я и слушала, как мой голос гулко отражается от стен. — Я в детстве совершала путешествия и пострашнее. Помню, однажды в лагере…

— Где?

— Ну, вроде курорта, что ли… — я прикусила язык. — Так вот, решили мы однажды с подружкой путь через лесок сократить — и заблудились. До темноты бродили. А уж когда в кустах малины вдруг зарычал кто-то — завизжали мы так, что воспитки… гувернантки, то есть, — за километр нас услышали! Вот там было страшно, солнышко. А тут — ерунда, максимум тараканов встретишь.

Именно в этот момент в свет нашей лампы и правда попадала стайка шустрых насекомых, перепуганных знакомством еще побольше чем мы. А потом я наступила на что-то мягкое — и это мягкое истерично пискнуло.

— Что это, Марго?.. — ни жива ни мертва, спросила Надя.

Я с ответом помедлила, но отозвалась предельно честно:

— Ты как хочешь, солнышко, а я буду верить, что это еще один кот. Заблудился. Мало ли?

На самом деле, рассказываю я гораздо дольше, чем мы по тому коридору шли. Не больше минуты — и мы уперлись в еще одну дверь.

Металлическую, оббитую деревом и украшенную узором из тех же роз руки Карла фон Гирса. Запертую совершенно наглухо.

— Больше у папеньки ключей нет… — расстроилась Надя сильнее меня. — Мы туда не попадем.

Не только ключ — я даже замочную скважину в двери отыскала далеко не сразу. Узкое отверстие ровно посредине, хитро укрытое от насекомых и пыли. Ключ, который открыл бы эту дверь, должен быть крайне необычным.

…А потом черный сырой дух подземелья начал заполняться белым туманом. Тем самым, который я уже видела в спальне Любови фон Гирс.

— Что с вами, Марго? — Надя только теперь перепугалась и начала трясти меня за руку. — Марго! Очнитесь!

Я слышала ее прекрасно — но все внимание мое было приковано к мужской фигуре, которая тихо, будто крадучись, пробралась мимо нас к двери. Снова, как и в случае с баронессой, я не видела лица. Лишь темный силуэт в белом тумане. Мужчина деловито вставил длинный, похожий на толстую спицу, ключ в замочную скважину — и дверь немедленно поддалась. Даже не скрипнула, когда уплыла внутрь. Мужчина, судя по всему, бывал за этой дверью не раз. А там…

Что было за дверью, я рассмотреть не успела: хлесткие, ощутимые удары по щекам, заставили меня очнуться. И перед собой я тотчас увидела лицо Григория Драгомирова, вполне живое и осязаемой.

— Марго! Марго, очнитесь! — потребовал он и с силой встряхнул меня за плечи.

Однако я была вполне в сознании, поэтому поморщилась и разражено сбросила его руки:

— Что вы здесь делаете?! Почему, куда бы я ни пошла — всюду вы! Почему вы вечно вмешиваетесь в мои планы!

— Да потому что ваши планы — либо умереть под колесами, либо быть задушенной!

Не поспоришь. Я несколько присмирела, хоть все еще злилась, что по его вине так и не увидела, что сделал тот мужчина дальше.

— И кто вам сказал, что я здесь ради вас? — продолжал Гриша в запале. — Вы черт знает куда повели мою племянницу — что мне оставалось делать?!

Надя тем временем испуганным котенком жалась ко мне — а на дядюшку смотрела с солидной примесью опаски. Впрочем, сдается мне, ее больше напугал этот мой «припадок», чем появление Гриши. В общем, аргументы для спора у меня кончились, и моей фантазии хватило лишь, чтобы пристыдить:

— Не ругайтесь при ребенке хотя бы!

— Я не ребенок, — возразила Надя.

А Гриша и правда устыдился:

— Простите… Давайте выбираться отсюда — поссориться с вами, Марго, мы можем и при дневном свете.

Он протянул Наде руку, и она с некоторой заминкой все-таки взялась за нее. А мне, следуя за ними, совсем некстати подумалось, до чего же они похожи внешне — дядя и племянница. Оба светловолосые и голубоглазые. Со стороны Гришу запросто можно принять за Надиного отца. Чего не скажешь о старшем фон Гирсе. Ох, баронесса, баронесса…

— Я не собираюсь с вами ссориться, — буркнула я Грише в ответ.

Тот обернулся:

— Я с вами тоже.

— Ну и отлично. Расскажите тогда, что там за этой дверью?

Гриша ответил скомкано и сухо:

— Старая мастерская моего деда. Это все, что я знаю.

— Мастерская, которая сообщается с домом, не так ли? — допытывалась я. — С хранилищем, если точнее?

Гриша промолчал.

— …и, наверное, прежде отсюда можно было напрямую добраться до… — я чуть не сказала «спальни баронессы», но вовремя поправилась, — до комнат в доме. Ну, до того, как заложили проход.

— Проход из хранилища в мастерскую?..

Гриша растерянно обернулся и даже замедлил шаг.

— Тот самый, да. Его заложили кирпичами — вы не знали разве?

— Нет. Проход в самом деле заложили?

Гриша окончательно остановился. Видимо, только что разрушилась еще одна его версия о том, как старший брат выносил из дома трупы гувернанток.

А потом остановилась и Надя. Она не повернулась ко мне, но одними губами молвила:

— Марго… вы видите его?

Я видела.

В конце коридора, у самого выхода, стоял поглощенный тьмой, но вполне узнаваемый мальчик в клетчатом костюме-тройке.

— Ненавижу тебя! — ясно прочитала я по его губам.

Но, прежде чем даже Гриша успел повернуться в его сторону, мальчишка шагнул назад растворился во тьме. Стало очень тихо и холодно. Будто сквозняк подул изо всех щелей и пустил по моей спине толпы мурашек.

— Марго… — снова прошептала Надя, и я увидела, что плечи девочки дрожат.

Расширенными от ужаса глазами она смотрела вперед. Смотрела на кого-то, кого мы — ни я, ни Гриша, не видели.

Они вернулись. Ее монстры.

Я живо обняла девочку за плечи и прижала к себе. Наклонилась к уху, чтобы прошептать что-то ободряющее.

— Там никого нет, — не очень уверенно возразил Гриша и потянула Надю за руку. — Нам нужно просто идти!

— Нет!..

Коридор узкий, «их» не обойдешь. Так что делать? Гриша настаивал и потянул девочку с силой — а она, вскрикнув истошно, вырвала свою руку, прижалась ко мне еще тесней и уткнула лицо мне в живот:

— Они там, Марго, я не пойду, не пойду!

Я растерялась совершенно.

До выхода рукой подать — Гриша уже открыл дверь и, непонимающе вскинув брови, смотрел на нас. Позволить ему увезти Надю силком? Ведь никаких монстров нет! Они — как моя Доротея, плод воображения и только! Наверное… Яков говорил, у меня есть дар — поэтому я слышу Доротею. А Надя?

Я осторожно, за подбородок подняла ее лицо вверх — заглянула Наде в глаза со всей нежностью, на которую была способна.

— Солнышко, — позвала я, — ты и сейчас их видишь?

Надя скосила глаза в сторону, на «них», а потом сквозь слезы кивнула.

— А я не вижу… — покачала я головой даже с досадой. — И твой дядя не видит. Это значит, мы все не такие как ты. Это значит, что ты — особенная. Солнышко, ты считаешь это наказанием, проклятьем — но что если, напротив, это великий дар? Волшебный дар! Сколько они с тобой? Шесть лет? И разве за эти годы они хоть раз тебя обидели?

Чуть помедлив, Надя мотнула головой. Она будто и сама была удивлена. А потом вспомнила неопровержимое:

— Но у них зубы! — по ее щекам с новой силой покатились слезы. — Огромные зубы и когти!

— Правильно! — подхватила я. — Зубы и когти — чтобы защитить тебя, а не обидеть! Ты не думала об этом? Что все эти годы они защищают тебя?

— От кого?

— Не знаю, солнышко… Но если их видишь одна ты, если ты особенная, то ты и управлять ими можешь! Прикажешь им уйти — и они уйдут.

Надя всхлипнула. По-прежнему крепко прижавшись ко мне, дрожа от страха, она молчала минуты полторы. Обдумывала. Потом несмело обернулась назад и утерла ладошкой слезы.

— Марго, но если они и правда защищают меня, то зачем же их прогонять? Вдруг потом явятся еще более страшные?

Разумно…

— Это уж твое дело, солнышко — прогнать их или попробовать подружиться. Решай сама.

Надя покусала губу в задумчивости. И решилась:

— Я хочу, чтобы они ушли.

Она сама отпустила мою талию, повернулась к ним и даже сделал два робких шага к двери

— Уходите!.. — глухо и неуверенно прозвучал ее голосок. Потом Надя обиженно повернулась ко мне. — Они не уходят.

— Но ведь и не трогают тебя?

— Нет…

Я тоже покусала губу, раздумывая, как поступить. А в следующий миг резко шагнула туда, где стоял предполагаемый монстр. Надя вскрикнула опять — но помешать мне не успела.

— Что он сделал? — спросила я.

— Отошел… — не веря самой себе, сказала Надя. — Я за вас испугалась и захотела, чтоб он отошел. Он так и поступил.

Я улыбнулась и протянула Наде руку:

— Идем.

Надя боролась с собой почти полминуты. Ее монстры никуда не делись по-прежнему, и она дрожала от страха — когда все-таки сделала несколько шажков, чтобы взять меня за руку. Зато после оставшиеся до двери метры она преодолела так гордо и величаво, будто и правда возомнила себя повелительницей монстров.

Думаю даже, что Надюша не отказалась бы пойти в этот коридор снова.

А пойти сюда придется — не ей, так мне. После того, как отыщу ключ.

* * *

После нежданного утреннего приключения, Надя вдруг сделалась еще серьезней, чем раньше. Заявила, мол, ей нужно побыть одной, и не позволила мне пойти с ней в конюшню проведать пони.

— Не обижайтесь, Марго, — Надя осуждающе склонила голову на бок, когда я и правда собралась обидеться. — Это ненадолго, мне просто нужно подумать.

— Подумать… — передразнила я, когда она скрылась за дверьми конюшни.

— Эта девочка думает больше, чем мы с вами вместе взятые, — поддакнул Гриша, который все еще стоял за моей спиной. Но он остался, конечно, не для того чтобы поболтать по душам. Ине замедлил тут же поинтересоваться: — так вам удалось поговорить с Яковом обо мне?

Ненавязчивость — его второе имя.

— Нет, — буркнула я. — Мы еще не виделись, и Яков не предупреждает, когда появится. Может быть, и сегодня — он любит приезжать по воскресеньям.

Я тайком скосила глаза на его лицо, а Гриша кивнул:

— Не забудьте замолвить за меня словечко.

— Дайте мне хотя бы шанс забыть о вас на минуту! — вспылила я.

А потом смутилась. Гриша как-то слишком серьезно смотрел на меня своими прозрачными голубыми глазами.

— Извините, — сказал, наконец, он. Но настырный взгляд не отвел, наоборот даже на шаг приблизился. Извинялся он, оказывается, за другое: — признаться, до сегодняшнего дня я думал, в аду есть отдельный котел для таких гувернанток как вы. Я ошибался. Наде очень повезло с вами.

— Снова льстите?

— И в мыслях не было.

Он действительно был серьезен. Смотрел мне в глаза совершенно открыто и прямо — редко встречаются люди, которые умеют так смотреть. Мне под этим взглядом почему-то сделалось неловко, как школьнице.

— Я… хотела спросить, — с трудом собралась все-таки я, — вы жили когда-то в этом доме, слышали о тайном проходе в Хранилище. Вероятно, знаете, и где ключ от той двери из коридора?

— Увы.

Гриша перестал на меня смотреть, и как будто стало холоднее. В первый миг я даже пожалела, что сменила тему.

— Дело в том, — пояснил он, — что когда я здесь жил, даже и когда вернулся после обучения из Европы, этот коридор вовсе не был тайным. Заброшенным — это да. И всегда запертым на ключ — вот на этот ключ, что вы держите в руках. Но внутренней двери в коридоре не было.

— Странно…

— А позже, — продолжал Гриша, — когда я уехал на Восток и снова вернулся, то у меня и не было времени толком освоиться здесь. Я остановился тогда в гостинице… и, собственно, в особняк меня пригласили лишь однажды. А дом преобразился за мое отсутствие очень сильно. И дом, и парк.

Гриша не сказал прямо, но догадаться было несложно.

— Вы все еще тоскуете по этому дому? — поняла я с горечью.

— Есть немного, — смущенно улыбнулся Гриша.

Это было глупо, но я вдруг предложила:

— Хотите, я проведу вас внутрь? Ненадолго. Георга нет, и вряд ли он проявится до вечера. А у слуг выходной. Я правда могу!

Это действительно было глупо. Я даже знаю, что сказала бы Доротея. Наверное, глупым это счел и Гриша, поэтому снова улыбнулся. И снова посмотрел мне в глаза — опять серьезно, но как-то совершенно необыкновенно тепло.

— Не стоит, Марго. Не хочу, чтобы вам досталось из-за меня.

Я кивнула. Почему-то стало очень досадно: то ли из-за того, что я предложила подобную глупость, то ли из-за того, что он отказался. Я закусила губу и резко отвернулась. Пошла по парковой дорожке вдоль забора. Заговорила, лишь бы не молчать:

— Забавно… выходит, когда вы вернулись с Востока, то все еще были дружны с братом? Раз получили от него приглашение.

— Что вы, нет! — усмехнулся он. — То есть, дружны-то мы не были, но пригласил меня вовсе не он. У деда, нашего знаменитого Карла фон Гирса, случились именины — восемьдесят лет. И родители тогда приехали, и я, разумеется. Дед всегда был мне рад.

Удивление мне скрыть не удалось, но я все-таки сдержалась, чтобы не ляпнуть очередную бестактность. Хотя я и правда полагала, что ко времени смерти баронессы, Карл фон Гирс был давно уже мертв. Выходит, что нет.

Да и в доме, выходит, собрались все родственники — даже Надина Маргарита, моя тезка, и та была здесь. К слову, помнится, Кики говорила, Маргарита терпеть не могла свою невестку…

Именно тогда вспомнила я и стишок, прочитанный с латунной таблички в Хранилище.

— Сколько жемчужин у Маргариты, столько же роз влево и вправо и снова влево… — задумчиво произнесла я.

И внимательно следила за реакцией Гриши. Но он, кажется, слышал эти строчки впервые.

— Стих на латунной табличке? В Хранилище? — повторил он за мной. — Признаться, не знаю, о чем речь. Жемчужины Маргариты… наверное, имеется в виду тиара.

С этими словами Гриша нахмурился и разом помрачнел. Говорить дальше он почему-то не хотел — но я настояла.

— Какая еще тиара?

— «Тиара Маргариты» — такое имя ей дал дед, — нехотя пояснил Гриша. — Он сделал ее для нашей матери, когда той исполнилось шестнадцать. Подарок на именины. С ней она изображена на портрете в кабинете деда.

— Теперь этот кабинет принадлежит вашему брату… — задумчиво произнесла я, и взгляд сам отыскал окна особняка.

Гриша, хмыкнув, поинтересовался:

— Что же теперь — отправитесь считать жемчужины?

— Нет, что вы, — с деланной скромностью я опустила глаза, — только лишь верну на место ключ, который украла моя прелестная воспитанница.

Гриша понимающе кивнул. Поклонился и приподнял на прощание шляпу:

— В таком случае, не буду вам мешать и пожелаю удачи.

Прозрачные голубые глаза, всегда такие серьезные, сделались сейчас подозрительно веселыми.

— Вы видели эту тиару и этот портрет — и знаете, сколько там жемчужин, да? — мрачно спросила я.

— Разумеется.

— Сколько? — спросила я еще мрачнее.

— Не хочу портить вам удовольствие от открытия.

— Уже испортили!

Веселость из глаз никуда не делась, но Гриша безразлично пожал плечами — мол, ничего не знает. А потом развернулся и самым наглым образом отправился по парковой дорожке к воротам.

— Сколько?! — гневно спросила я ему в спину.

Он, не оборачиваясь, отрицательно покачал головой.

Паршивец.