Глава 20. Первый бал Маргариты Ивановны

Не уверена до конца, но, по-моему, мы с Яшей поссорились. Экскурсию по волшебному миру Ордэне он резко сократил: велел дождаться его в той же библиотеке, на диванчике, а сам ушел куда-то на добрых полчаса.

Пластиковый контейнер с пилюлей жег мне руку и, как на зло, в белых одеждах Ордэне не было ни единого кармана, чтобы его убрать…

— Напрасно вы беспокоитесь, Марго.

Шагов я не услышала, поэтому мелодичный голос с французским акцентом застал меня врасплох.

Николь приблизилась и села на краешек стула напротив меня. Глаза у нее были черные, под стать волосам, и внимательные, будто читали даже потаенные мысли.

— Мне тоже было страшно, — указала она черным глазами на контейнер, — но весь страх ушел, едва я приняла это.

— Мне не страшно, — отрезала я. — Просто я не хочу… всего этого.

— Значит, вам все-таки есть, что терять на Земле?

Николь задавала тот же вопрос, что и Яша четверть часа назад — но задавала совершенно иначе. А я и сама толком не знала ответ. Знала лишь, что не хочу — до смерти не хочу — чтобы Гриша Драгомиров нашел меня мертвой и корил бы за это себя. Я не хочу, чтобы ему было больно.

И пока я подбирала слова, Николь вдруг сама взяла меня за руку. Она смотрел мне в глаза — и явно видела что-то. Обо мне? О Грише? О Наде?

Что бы там ни говорил Яков, у меня, кажется, самый бесполезный дар из всех возможных. Как было бы просто все, если б я могла лишь заглянуть в себя и понять, какая дорога правильная…

— Вам нужно ехать на Новогодний бал. Вас пригласили, — только и сказала Николь.

Но то, что мне нужно быть на этом балу во что бы то ни стало, я знала и без нее…

Знать-то знала, но нужно было еще Якова убедить в важности той поездки — а за оставшиеся до Нового года дни я даже не видела его ни разу. На пару с Ариной копалась в своем чемодане, выискивая наиболее приличное платье, и чувствовала себя Золушкой, а Яшу — злой мачехой, которая не пускает меня на бал…

Когда же наряд с горем пополам нашелся, волосы были подвиты и уложены, губы подкрашены, и даже «хрустальные туфельки» очищены от грязи (спасибо прекрасной питерской зиме) — явилась Мачеха и обломала всю малину.

— Куда-то собираешься? — как и неделю назад поинтересовался Яша, застав меня на пороге.

— Собираюсь. И ты меня не остановишь!..

За свою свободу я собралась уж воевать по-настоящему. Но в последний момент углядела, что Яша сегодня причесан и выбрит особенно тщательно — будто на бал собрался. А через руку его перекинут суконный чехол, в каких хранят обычно… дорогие вечерние платья.

— Яша…

Да он не Мачеха, он моя Фея-крестная!

Я простила его моментально. Даже бросилась ему на шею и смачно поцеловала в щеку.

— Яша, ты прелесть! Так мы едем на бал к Вишняковым?!

— Разумеется, едем, — заверил он.

Однако когда я потянулась ручками к суконному чехлу, он ревниво его отодвинул.

— Это не тебе, там мой смокинг.

Чехол он бросил на диван, а меня поманил к себе — чтобы распахнуть одну из дверей и снова представить мне гардеробную комнату, возникшую невесть откуда.

Никогда я не привыкну к этим фокусам…

— Знаешь, какая самая возбуждающая сцена была в «Пятидесяти оттенках серого»? — спросила я, лаская взглядом вечерние туалеты.

Яша приподнял бровь.

— Когда он нежно взял ее за руку и привел… к гардеробу, доверху набитому шикарными платьями! Тебе не понять. Но, поверь, пробирает до костей.

Яша покачал головой, но я увидела улыбку, которую он старательно прятал.

— Собирайся скорее, — поторопил он. — У нас не так много времени.

Я была нескромна. Выбрала броское, винно-красное платье с завышенной по местной моде талией и жестким корсажем, украшенным черной вышивкой и бисером. Юбка у платья была шелковой, летящей, струящейся по ногам и имела верхний слой из прозрачного черного муслина — и даже небольшой треугольный шлейф, который забавно звенел стеклярусом при каждом моем шаге.

С сотней мелких пуговок помогла управиться Арина, несколько опешившая, когда такая красотища, вот так «вдруг» отыскалась в моем чемодане. Не рассказывать же ей про Ордэне? И Арина же посоветовала вместо жесткого, убивающего желание жить корсета, воспользоваться неким новомодным, о котором она вычитала в журнале у бывшей хозяйки, и который тоже «вдруг» нашла в моем обновленном гардеробе. Длинной он доходил почти что до середины бедра, зато был легким, эластичным и даже позволял свободно дышать — невиданная роскошь, должна заметить.

К платью полагались соболий палантин и белые атласные перчатки выше локтя.

Названый братец на этот раз моему выбору не противился. Оглядел меня придирчиво и кивнул с одобрением.

Да Яша и сам выглядел сегодня как сказочный принц: оказывается, я так привыкла к нему, что и не замечала прежде, как он хорош собой. Тем более облаченный в смокинг и начищенные, блестящие не хуже моего платья, ботинки.

— Изволите сопровождать меня на бал, сударь?

Я с напускной изящностью присела в реверансе — оступилась, правда, и чуть не зацепила каблуком нежнейший муслин шлейфа — но Яша и теперь не стал осуждать. Решил, наверное, что поздновато учить меня манерам.

Он даже поддержал мой игривый настрой:

— К такому платью, сударыня, непременно полагаются бриллианты.

— Бриллианты? — повторила я недоверчиво.

— И жемчуга. Черные жемчуга.

Я насторожилась, а Яша кивком головы указал на то, что давало фору даже хрустальным туфелькам…

Да какие, к черту, туфельки! На кофейном столике, где прежде стояла лишь ваза с веткой рябины, теперь красовался оббитый изнутри бархатом ларец, а в нем — тонкая, хрупкая, воздушная, будто сплетенная из золотых и серебряных нитей — тиара. В вечернем газовом освещении она сияла радужными бриллиантами и переливалась расписанная гильошем. Мягко светились перламутром двадцать шесть черных жемчужин. Да, это была тиара Маргариты.

— Яша… — выдохнула я, забыв вдохнуть. — Как? Откуда?

Впрочем, понятно откуда. Ручаюсь, именно за ней мы отправились в Город утраченного.

— Она настоящая?

— Самая что ни на есть настоящая, — заверил Яша. — Сделанная рукой знаменитого Карла фон Гирса в подарок единственной дочери.

Я не смела даже приблизиться к украшению, чтобы рассмотреть его получше — и настоящим святотатством посчитала, когда Яша запросто взял ее в руки и принялся закреплять в моих волосах…

— А если Кики или Драгомиров ее узнают?

— Надеюсь, что узнают. — Яша заговорщически подмигнул. — Не бойся, я буду рядом.

Мне все это было не по душе, но спорить я не стала. Надеюсь, он знает, что делает…

* * *

Сани лихо мчались по заснеженным улицам — только ветер в ушах свистел. Когда перед поворотами извозчик все-таки соизволял придержать лошадку, я успевала оглядеться и налюбоваться красотой, устроенной в Петербурге к этой новогодней ночи.

А любоваться было на что.

Дома и особняки, как волшебные шкатулки, сверкали фонарями и елочными гирляндами; витрины лавочек — будто соревновались меж собой в великолепии — представляли целее композиции с картонными фигурками волхвов, Девы Марии и младенца Иисуса. Из каждого окна непременно доносилась музыка, а где-то в отдалении ярко вспыхивали огни фейерверка.

Мы припозднились. До полуночи оставалось немногим меньше двух часов, когда мы все-таки добрались до особняка господ Вишняковых. Вряд ли это заметил кто-то, поскольку гости давно уж были навеселе — смеялись, шумели, шутили, и едва удалось нам с Яшей протиснуться дальше передней.

Умом я понимала: нужно сперва удостовериться, что старшего фон Гирса и правда нет на празднике — но глаза против воли выискивали в толпе одно-единственное лицо.

И нашли.

Господин Драгомиров, по-видимому, и сам только что приехал. Еще одетый в элегантное черное пальто, он стоял средь толпы — но совершенно сам по себе. Я подумала тогда, что в этом мы с ним похожи: оба чужаки здесь. А вот чудаком Гришу назвать сейчас язык не повернулся бы ни у кого… Одетый с иголочки, выбритый так чисто, каким я его еще ни разу не видела, а русые волосы причесаны модно и гладко, даже, кажется, напомажены слегка.

Сдается мне, он совершил настоящую сделку с совестью, когда одевался на этот праздник.

И почему я раньше не замечала, как он красив? Как ровна его осанка, широки плечи, и как горд и величествен чеканный профиль его лица…

Стайка барышень, ведомых маменькой, с деланной скромностью стреляли в его сторону глазками, поправляли локоны, проходя мимо, и милейше краснели. Гриша на них не смотрел. Взглядом он старательно выискивал кого-то в толпе.

И тоже нашел.

— Я уж боялся, что вы не приедете, Марго, — сказал он первым делом, не успев даже поздороваться. — Рад, что вам лучше. Вы сегодня необыкновенно… кхм… красивы.

Все-таки мужчины в любую эпоху есть мужчины. Гришин взгляд легко и невесомо, будто бы случайно, окинул, меня от макушки до пят. Еще более случайно задержался в районе декольте — и живо вернулся к моим глазам. Нет-нет, так и говорил этот его взгляд, — я только в глаза вам и смотрел, остальное вам померещилось.

Если он узнал жемчужную тиару в моих волосах, то виду не подал: декольте его увлекло заметно больше.

— Вы тоже сегодня… кхм… постарались, — не осталась я в долгу. — Это что у вас — помада на волосах?

Наверное, я смела этим все правила этикета, но все равно шагнула к нему еще ближе, чтобы легонько коснуться его волос.

— Хрустят…

Гриша смотрел мне в глаза, и на его лице была улыбка — тихая, почти умиротворенная. Как, оказывается, красивы его губы, когда он улыбается. Признаться, дерзкой этой выходкой я хотела его смутить — но теперь, стоя так близко к нему, дыша его одеколоном с горькой ноткой кардамона, была смущена сама.

…Слава богу, какая-то дама нечаянно задела меня локтем, и наваждение спало. Очнулся и Гриша.

— Да… помада, — запоздало ответил он на мой вопрос. — В цирюльне сказали, без этого нынче нельзя. Гриша пожал плечами и, как будто извиняясь, подцепил отворот пальто: — я, признаться, уже лет шесть не надевал всего этого. Совершенно отвык. Что ж… надеюсь очень скоро увидеть вас в бальной зале, Марго.

Я даже оскорбилась:

— Разве не вы меня проводите?

— Разве это правильно — незамужней даме появляться в обществе не родственника?

— Разве вам есть дело до правил?

— Мне — нет, но…

— Тогда мне тем более нет, — отрезала я.

Тем более что «родственник» мой где-то запропастился.

Я с удовольствием отметила, как губы Гриши снова тронула легкая улыбка. Он отдал свое пальто и охотно выставил локоть, за который я, не раздумывая, крепко уцепилась. Если уж являться на первый в своей жизни бал — то лишь в обществе такого мужчины, как господин Драгомиров.

И гори все синим пламенем!

— Господин Григорий Драгомиров и… Маргарита Лазарева! — с заминкой, но все-таки прочитал наши имена распорядитель бала.

Танцевальная зала Вишняковых была не в пример скромнее, чем в роскошном особняке на Мойке — наверное потому здесь казалось столь тесно. В центре — огромная ель, упирающаяся верхушкой в потолок; вокруг кружатся пары под аккомпанемент музыкального квартета. Квартет явно устал и играл что-то нестройное, но задорное и ужасно громкое. Мне, впрочем, это было на руку: чтобы услышать Гришу, мне приходилось опять стоять так близко к нему, что я ничего уже не чувствовала, кроме запаха его кардамона.

— Кажется, нам везет! — пыталась я перекричать оркестровый тромбон. — Никому до нас дела нет — все заняты лишь танцами!

— Ошибаетесь! Видите тех кумушек вдоль стен? Они все видят, все слышат! К утру каждая собака в Петербурге будет знать, какое на вас было платье, и сколько раз я с вами заговорил.

— Полагаете, вашей репутации скандалиста это повредит?

— Моей репутации уже ничего не повредит. Но вашей — может.

Боже, он беспокоится о моей репутации… В последний раз о моей репутации беспокоилась бабушка, когда во втором классе я забыла надеть в школу юбку.

Я не выдержала и рассмеялась совершенно искренне:

— Ох, Гриша, вы такой милый!..

Но это же я, Марго… поэтому как раз в тот момент, когда я говорила, квартет стих — и слова прозвучали почти что в полной тишине.

Да-да, на нас обернулись даже те, кто прежде не заметил. Ненадолго впрочем: опять взревел тромбон — а вслед по бальной зале полилась нежная мелодия вальса. Танцующим снова стало не до нас.

Вокруг елки сновали какие-то дети, но Нади среди них не было.

— Надо найти Кики, — сказала я, чуточку притихнув.

Гриша кивнул в разноцветную толпу пар:

— Боюсь, Кики занята танцами. Моя сестра столь рассеяна, что, должно быть, она единственная, кто еще не видел нас вдвоем.

Кики — раскрасневшаяся, веселая, и правда кружилась по зале. Даже не в компании супруга. Гриша кашлянул:

— Может быть, и вы, Марго, позволите вас пригласить? Carnet de bal[1] вы не захватили, так что рискну предположить, этот вальс у вас свободен.

— Что?.. Ох, нет, я неважно танцую…

В последний раз вальс (ну, что-то похожее на вальс) я танцевала на утреннике в том же году, когда явилась в школу без юбки.

Впрочем, что тогда, что теперь мне уж было нечего терять. А Гриша настаивал:

— Не бойтесь, Марго. Я поведу, а вы просто доверьтесь мне.

Просто доверьтесь… когда я в последний раз доверилась мужчине — ничего хорошего из этого не вышло.

Но Гриша был упрям — и я не посмела противиться, когда он смело повел меня в центр залы.

— Вам лучше убрать шлейф, — вовремя посоветовал он — и я спохватилась.

Для танцев и прогулок в ненастную погоду (в Петербурге это значит, для любых прогулок) у здешних дам имелось чудное приспособление: «паж» — зажим со шнурком, который надевался на руку и помогал приподнять шлейф.

Гриша легонько притянул меня за талию, а моя рука сама уютно легла на его плечо.

Но чуда не случилось.

Он шагнул вперед, и я шагнула — тоже вперед. Мы неуклюже столкнулись, я наступила ему на ногу, лбом чуть не разбила нос, смутилась и попыталась вырваться:

— Простите, мне лучше посидеть с кумушками.

— Вот уж не думал, что вы сдаетесь так быстро, Марго.

Гриша меня не держал — но упрек зацепил, и я осталась. Снова положила руку ему на плечо. Дерзко подняла взгляд.

— Правильно, — одобрил Гриша, — смотрите мне в глаза, а не на ноги. И считайте, если угодно: раз, два, три.

Я считать отказалась, и он считал сам.

Раз — левой ногой назад, два — правой назад и в сторону, три — подтянуть правую к левой.

— Слушай музыку и смотри мне в глаза, — произнес Гриша, так внезапно перейдя на «ты». — Все получится.

И я почему-то поверила…

Вряд ли этот мой вальс был намного искуснее, чем тот, во втором классе, но шлейф каблуками я не разодрала, ноги больше никому не оттоптала, а оба раза, когда собиралась споткнуться — Гриша сумел удержать меня на месте.

Звучал нестройный вальс, мельтешили танцующие пары, где-то смеялись и звенели бокалами — но светили передо мной Гришины глаза, и мы кружились, кружились, кружились… Пока среди летящих мимо фигур не возникла одна — черная, с холодным как бездна взглядом. Впрочем, это я летела, а фигура стояла неподвижно и тяжело смотрела на нас.

Я сбилась с шагов даже прежде, чем поняла, что это был Георг фон Гирс.

Он, наверное, давно на нас смотрел. И, единственный во всей зале, даже не собирался веселиться.

— Да ты не преувеличила, выходит, когда сказала, что неважно танцуешь!..

Гриша в очередной раз не дал мне растянуться на скользком паркете — а потом, еще смеясь, проследил за моим перепуганным взглядом.

Только теперь я и очнулась.

— Гриша, не надо!

Я одернула его в тот момент, когда он уж с места бросился к фон Гирсу.

Гришино лицо теперь было бледно и решительно — он опять не видел и не хотел ничего видеть, кроме своего ненавистного брата. Впрочем, на мой голос все-таки обернулся.

— Не надо… — повторила я и крепче сжала его руку. — Не порть вечер ни себе, ни мне, ни Кики.

И он послушался. Рассеянно кивнул, потер свое вновь порозовевшее лицо. Заглянул мне в глаза и произнес виновато:

— Я и впрямь не думал, что он осмелится здесь появиться…

— Я знаю! — перебила я и вновь потянула его за руку. Улыбнулась — и дождалась, пока он улыбнется в ответ.

Мне самой не верилось, но инцидент как будто был исчерпан. Может быть, даже мы вернулись бы к танцам… но из-за плеча Георга показалась Кики и именно теперь увидала нас.

— Гришечка! — вскричала она через всю залу и взмахнула рукой.

Игнорировать хозяйку дома было бы верхом неприличия — это даже я понимала. Мы с Гришей переглянулись, расцепили наши все еще сплетенные пальцы, и двинулись к его родственникам.

— Благодарю вас за приглашение, Екатерина Николаевна, великолепный вышел праздник… — я первой опустилась в реверансе, а Кики рассмеялась и, обняв меня за плечи, заставила подняться:

— Марго, как же я рада, что вы смогли приехать! С наступающим Новым годом, милая! — В порыве она даже поцеловала меня в щеку — но тут же отстранилась и уточнила: — вы ведь окончательно выздоровели? Инфлюэнция это ужасно, моя дорогая, просто ужасно!

— Да, я совершенно здорова, — заверила я — а глаза нервно переводила с лица одного брата на другого.

Те явно предпочитали бы сейчас находиться где угодно, только не в обществе друг друга — но ради сестры держали себя в руках. И даже когда Георг, вдруг по-змеиному искривив губы, воскликнул:

— С Новым годом, дорогой брат! С новым счастьем!

Гриша нервно дернул шеей и, хоть и без улыбки, все-таки ответил:

— С Новым годом…

Георг же, окончательно обнаглев от безнаказанности, теперь поклонился и мне:

— Вы сегодня невероятны, Марго! Это тиара моей матери у вас в волосах?

Черт… а я еще надеялась, что никто ее не узнает. Проблеяв что-то, я принялась озираться в поисках Яши — но этот подлец, похоже, бросил меня здесь совершенно одну!

Выручить, правда, попыталась Кики:

— Ох, ну что ты такое говоришь, мой несносный братец? — отмахнулась она. — Все знают, что матушкина тиара, увы, безвозвратно утеряна. Если бы она вот так запросто отыскалась нашей милой Марго — это было бы поистине чудом! Должно быть, просто искусная копия. Не так ли?

Как ни была Кики легка и весела сейчас — вопрос прозвучал неожиданно серьезно. Гриша и тот затаенным вниманием ждал, что я отвечу. Разумеется, он узнал тиару, не мог не узнать. Черт его разберет, почему не задал вопрос сразу…

Однако пока я неожиданно тщательно подбирала слова — за моей спиной словно из воздуха материализовался подлый интриган Яша. И громко заверил:

— Нет-нет, сударыня, что вы! Тиара самая что ни на есть настоящая, с клеймом великого Карла фон Гирса.

Кики, не скрыв изумления, хмыкнула и выше подняла аккуратные бровки.

А еще я боковым зрением уловила, как оба брата быстро переглянулись. И была здесь не взаимная ненависть — что-то другое.

Яша, поздно спохватившись, решил теперь перед всеми раскланяться:

— Ох, простите, где мои манеры… Яков Лазарев, родной брат моей дорогой Маргариты, — отрекомендовался он. — Впрочем, мы уже, кажется, знакомы, сударыня, господин Драгомиров… А с вами, Георгий Николаевич, я даже имел честь уже беседовать нынче.

Сдается мне, именно Яша и постарался, чтобы барон явился на этот бал… Зачем, интересно?

Еще более почтительно Яша поклонился фон Гирсу — но ответного кивка не дождался. Наоборот, барон куда горделивее вскинул подбородок, а обе руки неспешно убрал за спину, показывая, что знаться не желает с подобными моему брату господами.

— Так как вышло, сударь, что ваша семья нынче владеет имуществом моей семьи? Тиару изготовил мой дед, и с тех пор она хранилась в нашем доме — покуда не была украдена.

Спокойствие в голосе фон Гирса была притворным — а Яша в ответ задрал брови с не менее притворным изумлением:

— Украдена? Никогда бы не подумал! Я выкупил ее в небольшом ломбарде на окраине города. Ежели угодно — покажу место. Не думаете же вы, право, что я или моя сестра причастны к краже из вашего дома? Помилуйте, это смешно…

Что он делает? Что он делает?! — стучало молоточком в моей голове. — Яша хочет, чтобы фон Гирс прибил меня, а тиару снял с трупа, раз я отказалась сама отказалась принимать ту проклятую пилюлю?.. Этого он добивается?

Сердце билось в унисон с молоточками, и я готова была вот-вот сорваться. Впасть в истерику и снова ляпнуть что-то совсем ни к месту. Я бы, наверное, это и сделала. Но моего затянутого в перчатку локтя как будто случайно коснулась Гришина рука.

Я встрепенулась. Скосила на него глаза.

Спокоен. Непроницаемо спокоен. Только взгляд живо перебегал с одного лица на другое, выдавая, что он собран, и готов действовать в любую минуту. Будто бы знает, что затеял мой названый братец… и какой подлянки можно ждать от его собственного.

Это, конечно, была иллюзия, вряд ли Гриша знал больше моего. И все-таки от него веяло таким спокойствием, что я и сама смогла собрать остатки мужества и — промолчать.

Обстановка, меж тем, накалялась. Кики краснела от волнения, Георг бледнел от злобы, мой обнаглевший братец улыбался и хмыкал, не понимая, что шутит с огнем.

— Вы позволите удостовериться, что на тиаре клеймо моего деда? — выплевывая слова, поинтересовался фон Гирс.

— Разве в том есть нужда? — невинно осведомился Яша.

— Хорошо. Я готов выкупить у вас украшение. Называйте цену.

— Выкупить?! Господин фон Гирс, помилуйте, я здесь лишь по приглашению Екатерины Николаевны — но никак не для того, чтобы заключать сделки! — пылко и довольно натурально заверил Яша. Потом помолчал и негромко добавил: — кроме того, тиара бесценна. И она — собственность моей сестры. Лишь ее.

Три пары глаз, принадлежавших внукам знаменитого ювелира, живо уставились на меня.

А я на Яшу.

А Яша, будто уже забыл о разговоре, теперь ласково провожал взглядом какую-то местную красотку…

Не сомневаюсь, за господином бароном не заржавело бы и мне сделать то же самое денежное предложение — и плевать, что совсем еще недавно он со мной спал, а после вышвырнул на улицу из черт знает каких побуждений. Он уже и рот открыл, чтобы ко мне обратиться…

Вмешалась Кики.

— Георг! — звенящим от напряжения голосом перебила она. — Это мой прием, а не твоя фабрика — оставь свои торги за порогом! Видит Бог, я рада, что ты смирил свою гордость и приехал, чтобы встретить Новый год с семьей, но я не позволю тебе испортить настроение моим гостям!

Я не услышала, что ей ответил Георг: я пробормотала что-то и в несколько скорых шагов покинула теплую компанию. Обогнула елку и, как спасение, увидела впереди боковую дверь — немедленно побежала туда.

Я в самом деле мечтала сейчас, чтобы меня никто не нашел. Даже Гриша.

За дверью оказался узкий коридор и новая дверь — из-за которой (я даже не поверила сперва) — доносился знакомый с детства мотив и детские тонкие голоса, выводившие «В лесу родилась елочка…»[2]

Как завороженная, я подошла к двери и ее отворила.

Там и правда был детский праздник.

Дед Мороз — клянусь, настоящий Дед Мороз — с мешком, в синем кафтане, расшитом золотыми звездами, с белесой бородой и в меховой шапке хлопал в ладоши; аккуратно одетая важная дама наигрывала на рояле ту самую мелодию, а дети…

Среди тех детей была моя Надя.

Счастливая Надя, веселая, одетая в новое платье и с высокой, как у взрослой барышни, прической. Она старательно выводила слова песенки и, чему-то смеясь, переглядывалась со своими кузинами.

Кажется, вечность прошла, а она все не обращала на меня внимание.

Ей было весело.

Уже и песенка кончилась, и Дед Мороз раздал детям какие-то леденцы, и все начали разбиваться на стайки… Да, Наде было весело и без меня. А может быть, она обиделась.

Неизвестно еще, что сказал ей отец…

— Надя!.. — не вытерпев, сама окликнула я.

И еще одну вечность ждала, пока она услышит и обернется.

Обернулась.

Нет, все-таки обиделась. Надя узнала меня, но улыбаться не собиралась. Сказала что-то подружкам, а потом вежливо обратилась к дамочке — той самой, что играла на рояле, а теперь, аки Цербер, бросилась мне наперерез.

— Все в порядке, миссис Роджерс, не волнуйтесь. Папенька лично знает madame, будет невежливо, если я не поздороваюсь.

С заминкой, но Цербер все-таки подпустила девочку ко мне.

По крайней мере, я научила идеального ребенка довольно искусно врать. Сомнительное достижение, но все же…

А подойдя ко мне, Надя тихонько улыбнулась и сказала шепотом:

— На самом деле, я очень рада вас видеть, Марго! Миссис Роджерс хорошая, но она говорит, что барышня не должна громко смеяться и поддаваться бурному проявлению чувств.

— Ты главное смейся, солнышко. Можешь не очень громко.

Я игриво тронула кончик ее носа и таяла, таяла от этих слов и ее улыбки.

— Папенька сказал, что вы не смогли поехать с нами в деревню, Марго — мне так жаль. Наверное, у вас была веская причина.

— Веская… — вздохнула я под осуждающим взглядом.

Надя продолжала — вполголоса, тайком, зато пылко и искренне:

— В деревне было так хорошо! Там огромный дом, и снег чистый и глубокий, и лошади! А еще мы с папенькой катались в санях — только он и я! И кормили белок с руки! Представляете?!

— Представляю… — я ласково погладила ее волосы. — Жаль, что меня там не было.

— А еще… еще у меня новая гувернантка. Миссис Роджерс очень добрая! Вы бы видели, Марго, какие картины она вышивает на шелке! Она англичанка, но отлично говорит по-русски, по-французски, по-итальянски и по-немецки. А еще прекрасно поет. Настоящим меццо-сопрано, Марго!

Миссис Меццо-сопрано стояла от нас в пяти шагах и готовилась испепелить меня на месте при одном неверном движении.

А впрочем… это, конечно же, ревность во мне говорит. Гувернантка была обычной, разве что чуточку строгой. А по меркам 1913 года так, наверное, почти ангел: даже позволила нам поговорить. Наверное, она и правда добрая. Еще и на шелке вышивает. И знает четыре языка — а я и по-русски иногда с ошибками пишу. Куда мне с ней тягаться?

Не знаю, получилось ли, но ревности своей я постаралась не выдать:

— Да похоже, у тебя лучшая гувернантка на свете, солнышко!

А Надя серьезно и осмысленно кивнула.

— Лучшая, — она подняла на меня огромные, как бездонные озера, глаза, в уголках которых собирались слезинки. — Только она все равно не вы.

— Солнышко…

— Зачем вы ушли от нас, Марго? Почему? Из-за папы?

Забыв про гувернантку, Надя сама прильнула ко мне и спрятала лицо у меня груди. Я тоже обняла ее как могла крепко, погладила по голове, вынуждая опять посмотреть мне в глаза.

— Послушай… ты помнишь, как я обещала всегда быть рядом?

Надя с готовностью кивнула.

И слова, которые обычно вылетали из моего рта еще прежде, чем я подумаю, теперь идти не желали — застряли в горле. Только сказать все равно было нужно.

— Я тебе сказала тогда неправду, Надя, — через силу признала я. — Хотела бы — да не могу быть с тобой всегда. На это слишком много причин. Но запомни, я буду рядом тогда, когда по-настоящему тебе понадоблюсь. Как в ту ночь, когда потерялась Доротея. Помнишь? Тебе было одиноко, страшно — и я пришла. И всегда так будет, только позови! Но если ты не зовешь, я буду знать, что у тебя все хорошо. Что ты счастлива. Запомнила?

Надя снова кивнула. Сдержалась, чтобы не хлюпнуть носом.

— Мы ведь увидимся еще, Марго?

— Не знаю, — честно ответила я, — никто не знает…

И больше ничего сказать не успела: в соседней зале начали бить часы, отсчитывая последние секунды 1913 года, и дети гурьбой повалили туда — к елке.

Миссис Роджерс без лишних нежностей, крепко, но аккуратно взяла Надю за руку и потребовала:

— Попрощайтесь с madame, Надя.

— Прощайте, madame, — она послушно присела в реверансе.

А после ее увели от меня. Не знаю, может быть, и в самом деле навсегда.

Комната опустела в считанные мгновения… Но когда выбежал последний ребенок, в проеме дверей, к моему удивлению, оказался Гриша. И я, не раздумывая, бросилась к нему, чтобы, как Надя минуту назад, спрятать лицо на его груди.

--------------------------------

[1] Бальная книжка (фр.) — миниатюрная книжка, в которую дама записывала номер танца и имена кавалеров

[2] Стихотворение «Ёлка» было написано в 1903 г. Кудашевой Раисой Адамовной. В 1905 г. музыкант-любитель Л.К.Бекман сочинил музыку к этому стихотворению в подарок своей дочери Верочке (прим.)