Глава 11. Место, где пешка становится королевой
Чёрная Падь выглядела совсем не такой, какой Кэтриона видела её в Дэйе.
Она даже не сразу узнала это место. Молодые деревца и вездесущая жимолость давно освоили выгоревшую поляну, плющ укрыл остовы домов, а девичий виноград украсил чёрные дубы покрывалом багряных листьев.
Лес как лес. Она бы проехала мимо, не заметив.
Кэтриона спрыгнула на землю, набросила поводья на ближайший сук и сказала Рикарду:
— Не ходи за мной. Стой здесь.
Наблюдатель ей ни к чему.
Вся эта совместная ночевка на постоялом дворе вызывала у Кэтрионы смешанные чувства. Она вообще-то была не из стеснительных. Но проснувшись утром и обнаружив свою руку на груди Рикарда, мысленно выругалась. Потом рассматривала его спящего... Вернее, она думала, что он спал. А он не спал. Сидел потом внизу за столом, ел яичницу и перебрасывался шутками с хозяйкой о бурной ночи, а ей подмигивал.
Ну, не подлец? И ей было... не по себе, что ли. Её мало что могло смутить в это мире. А Рикард смущал, и это ей совсем не нравилось, если не сказать больше. Это пугало.
Пожалуй, как только они вернутся в Лисс, надо будет исчезнуть тихо. Так, чтобы больше не встречаться с Рикардом никогда. Ни к чему это всё...
Что такое «это всё» Кэтриона не смогла себе объяснить.
— Уверена? — спросил Рикард, глядя на неё внимательно.
— Да.
И она ушла. В заросли облетающего бересклета и жимолости по ковру опавших листьев. Оглянулась, не идет ли он за ней. Но он остался с лошадьми.
С чего ей начать?
Туман утром поднялся выше, превратившись в низкие облака, и здесь было тихо. Так тихо, что, казалось, слышно, как падают капли с мертвых ветвей обгорелого дуба.
Она остановилась перед обвалившейся стеной дома, закрыла глаза и погрузилась в Дэйю.
Это место черно. Неподвижно, как блюдце с оливковым маслом. С серого неба падают редкие хлопья — воспоминания. Сейчас это всего лишь воспоминания леса, пытающегося срастить края этой страшной раны, заполнив её молодыми березками и осинками. Лес заботливо прячет старую боль под покрывалом листьев.
Ей нужно опуститься глубже.
Она идет по стелящейся траве, но здесь время словно остановилось. Сколько прошло лет?
Восемнадцать — отвечает Дэйя.
Это долгий срок, и так глубоко уходить одной опасно, но она будет осторожна.
Время здесь похоже на метель из летящих осколков памяти. Сейчас она состоит из жизни леса — падающих листьев и летящих птиц, пробегающих мимо зайцев и осторожных косуль, капель дождя и редких снежинок. Солнечных лучей, ветра... Они кружатся вокруг неё, обращая дни вспять и стирая день за днем упорные попытки леса поглотить страшное пепелище.
Деревья истончаются, как сосульки, истекающие водой от весеннего тепла, и исчезают. Тают кустарники, редеет трава, проступает пепел, и медленно поднимаются на поверхность руины домов, обугленные и страшные.
Едкий запах гари. Мелкий дождь. Серое небо. И такая же осень, только совсем ранняя.
Мужчина.
Он сидит на камне, прижав ладони к вискам, и плачет — мужчина в мундире королевского пограничника. Рядом женщина в простом саржевом платье и шали, с маленьким ребенком. Девочка...
— Нанет, что мне теперь делать? Как мне жить без неё? — он поднимает лицо, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.
— У вас осталась дочь, милорд. Рия просила вам сказать, чтобы вы берегли её, просила поклясться здесь, что сделаете её счастливой. Она ведь одна осталась из всего рода...
Вокруг мужчины голубым огнем пылают ярость и боль, и они так сильны, что даже Кэтрионе больно.
— Я узнаю, кто это сделал! Я убью его!
— Нет, милорд, это не вашей власти. Это было что-то не из нашего мира, и лучше будет нам уйти отсюда. И никогда не возвращаться, — шепчет Нанет. — А Кайю нужно спрятать, мало ли, храмовники или то, что убило вашу жену...
— А когда вернется мама? — спрашивает девочка.
И мужчина отворачивается...
Лиц не видно. Почему она не видит лиц?
Но и без этого она понимает, что мужчина — будущий генерал Альба и это его дочь, та самая, которую она видела в Брохе.
Кэтрионе больно. Так больно, что она едва может дышать, она отпускает это воспоминание и продолжает идти.
Ещё немного.
Мужчина и женщина с девочкой исчезают. А она погружается глубже в прошлое.
Воспоминания похожи на колодец. Иногда она в него смотрит, иногда падает. Иногда тонет. Но эти воспоминания, похожи на бездну.
И она шагнула в неё слишком поспешно. Не подумав.
Чернота растеклась вокруг вязким маслом, обволакивая её ноги, задрожала и внезапно вспыхнула.
Огонь не просто горел. Бушевал. Ревел и рвался в небо. Он был так силен, каким не бывает даже ирдионское пламя.
В нем корчились деревья, огненные змеи извивались в траве, и в клубах дыма снопы искр взметались в ночное небо, затмевая собой звезды.
Крики оглушали...
Казалось, весь мир кричал: люди, деревья, звери ...
Паника...
Кто-то метался в темноте...
— Не плачь, тише, девочка моя, тише, Кайя...
Шёпот.
— Спрячь её в деревне, у Нанет... Я задержу его... Возьми это! Скажешь ему, чтобы спрятал мою девочку...
Воронка. Чёрный вихрь, пронизанный золотыми искрами, растет из земли, ширится, и в нём проступают очертания Зверя.
Не смотри на него, Кэтриона! Тварям нельзя смотреть в глаза!
Но слишком поздно.
Черная вытянутая морда, острые кинжалы зубов, когти, и крылья, распахиваясь, прорастают сквозь пламя. А глазах у него — живой огонь.
Рядом с ним женщина. Тёмные волосы разметались по плечам, голубое платье, а поверх широкий пояс, украшенный кольцами и амулетами.
— Отдай мне камень, — она протягивает руку.
Но лица не видно.
— Нет!
Прямо напротив Зверя стоит хрупкая женщина, раскинув руки, и её лицо Кэтриона видит. Эта женщина — сама суть этого места. Проводник. Хранительница древа. И это то самое лицо, девушки из Броха, дочери генерала Альбы. Одно и то же лицо.
Это её мать.
— Нет... Нет! Не делай этого! — шепчет Кэтриона, протягивая руку.
Она знает — Зверь её убьет.
У женщины в голубом платье печать, вот как Зверь вышел через Врата. И пока печать у неё в руках, пока Врата открыты — его не победить.
Прошлое изменить нельзя, и ей нельзя помочь. Нельзя остановить всё это, но Кэтриона всё равно кричит:
— Нет!
Но не может сдвинуться с места, ноги увязли в чёрной смоле. Вокруг неё пляшет смертоносный огонь схватки. И она знает, чем всё закончится.
Ей нужно уходить. Немедленно. Врата всё ещё открыты. До сих пор. Это место и правда проклято!
Но она, как пчела, увязшая в меду.
Не нужно смотреть! Разорви связь с этим местом!
Она собирает все силы, чтобы отделить себя от этих воспоминаний...
Огонь бледнеет, будто подернутый пеленой тумана, опадает, теряя свои красные лепестки, глохнет плач умирающих деревьев, и крики растворяются вдали...
Кэтриона с трудом вырывает ноги из липкой смолы и оборачивается.
Он стоит прямо перед ней.
Даурус. Огромный крылатый волк с лапами ящерицы. Острая морда, чёрная шерсть и пасть, полная блестящих клыков. Когти-лезвия на лапах, покрытых чешуёй. И глаза, полные живого огня.
Она слишком долго пробыла здесь. Слишком долго смотрела на этот огонь. Она видела его и смотрела ему в глаза.
А теперь он пришел за ней.
Миеле-заступница!
Кэтриона рухнула на землю, рассыпалась на части и взвилась вверх ласточкой. И никогда её полет в Дэйе не был таким стремительным, как в этот раз. Она жалась к земле, мчалась меж мертвых дубов и их корявых узловатых ветвей-рук с растопыренными пальцами сучьев, почти скользя по длинной траве, похожей на нити пепла, ныряя то вверх, то вниз, но он не отставал. Летел чуть выше, и она слышала, как щелкает его пасть, полная острых клыков, мелькают когти-лезвия, пытаясь сбить в полёте маленькую чёрную птичку. И по сумрачным полям разносится дикий рёв голодного зверя.
Её гнало безумие и страх, и осознание того, что выбраться отсюда она уже не сможет. Не успеет. Она зашла далеко, и ей просто не хватит времени и сил.
Колодец слишком глубок. Не колодец — бездна...
Зверь слишком силен, и это его территория.
А она была слишком самонадеянна.
Ветви цепляются за крылья, и она теряет счет времени, а силы совсем на исходе...
Ей не хватает воздуха. Потому что в Дэйе он недвижим, он горячий, влажный и похож на густую паутину, прилипающую к крыльям. Ей бы совсем немного, всего один восходящий поток, чуть-чуть ветра, который вынесет её на поверхность...
Дыхание Зверя совсем близко, и оно опаляет. Внутри у неё разгорается пламя, и она видит, как с перьев на крыльях срывается каплями кровь и превращается в жидкий огонь. Ей жарко, невыносимо жарко, лицо пылает, и лёгкие рвутся с хрипом. Она задыхается.
Сейчас она просто сгорит...
— Кэтриона! Очнись!
Голос приходит издалека. И это голос ветра.
— Очнись! Слышишь!
Ветер хлещет её по щекам, и он такой живительно прохладный...
— Кэтриона! Мать твою, очнись же! Очнись!
...ветер льется откуда-то сверху, и из последних сил она взмывает за ним и вливается в восходящий поток. Это он хлещет её по щекам, и она ловит его ртом, вдыхая глубже и глубже. Крылья наливаются новой силой и новым огнем. Совсем другим огнем. Неведомым ей прежде. Живительным и лёгким, и крылья поднимают её над серым лесом.
Сумрачные небеса Дэйи несутся ей навстречу, дымка тает, разрывается в клочья, и она выныривает на поверхность. Сзади долетает разочарованный яростный рев, и в самый последний момент, когда она уже не там, но ещё и не здесь, отчаянный рывок Зверя, и его коготь, самый длинный из всех, успевает зацепить её крыло и пройтись по нему лезвием.
Кэтриона с криком открыла глаза.
Она лежала на земле, на влажной листве среди развалин, и Рикард сидел рядом, обхватив её руками, тряс за плечи, и ее голова болталась из стороны в сторону. И щёки горели, и даже губы, и, казалось, что на них кровь...
— Слава Богам! — воскликнул Рикард, держа её за плечи и глядя в глаза.
Он испуган.
И внезапно он прижал её к себе со словами:
— Что это, мать твою, такое было?!
Голос не слушался, Кэтриона пошевелила рукой и прошептала:
— Больно...
— Демоны Ашша! — Рикард увидел кровь и отбросил плащ с её плеча.
Рукав на куртке был разорван, и рубашка под ним, и тонкая шерсть кофты — всё пропитано кровью. Он расстегнул куртку и кофту, стащил с плеча и разорвал рукав рубашки. Кэтриона не сопротивлялась — у неё просто не осталось сил.
От локтя вверх по плечу протянулась глубокая рана, нанесенная острейшим лезвием.
— Не вставай! — он скатал валиком свой плащ и положил ей под голову.
Принес воду и сумки. Она пила жадно, и жар постепенно уходил.
— Не шевелись! — Рикард разглядывал рану, а потом посмотрел на Кэтриону. — Кто это сделал? Или... что? Здесь же никого не было!
— Просто... перевяжи.
Он принялся быстро рыться в сумке, достал какую-то баночку. И она вспомнила, как по такой же его баночке пыталась в Ирдионе понять, кто убийца Крэда... Мазь от ран.
— Возьми лучше в моей сумке, — произнесла она тихо.
— Ага, как же! Думаешь, я не видел, как миледи руны умеет плести? Я твою сумку трогать не буду.
— Значит, пытался? — она улыбнулась слабо, в ушах всё еще колотился набатом пульс.
— Ну ты же разглядывала меня бессовестно этим утром. Так что всё по-честному. А руку тебе придется зашить. Наверное, вернемся на постоялый двор.
— Нет. Не нужно зашивать. Дай мою сумку.
— Рана глубокая, зашить нужно.
— Нет, просто дай сумку.
Она достала банку — мазь Адды творит чудеса, стянет рану и к утру уже только след останется.
— Хм, какой интересный состав, — Рикард понюхал мазь и взглянул на Кэтриону, которая уже села, прислонившись спиной к стволу дерева, — довольно дорогие ингредиенты. И редкие...
— У меня опасная работа.
— У тебя опасная жизнь, - бросил он как-то сухо, - нужно смыть кровь с раны.
— Нет, просто намажь это сверху, прямо на кровь.
— Уверена?
— Это не первая моя рана, как ты, наверное, успел заметить. Я ещё помню, как милорд проткнул мне плечо бариттой.
— Миледи тоже не осталась в долгу, насколько я помню! Я хромал тогда через полгорода, между прочим! Рукой не шевели!
Он сел рядом на плащ, ошкурил ивовый прутик и принялся им наносить на рану мазь. Он делал это аккуратно и сосредоточенно, удерживая Кэтриону за локоть.
И он был так близко...
Тёмные волосы чуть вьются, падая на шею, тонкий нос с лёгкой горбинкой, его дыхание касается её кожи и, кажется, что даже боль от этого уходит... у него красивые брови... и его лицо... это лицо не убийцы из тёмных переулков и не вора...
С какого момента она вдруг стала считать его красивым?
Её взгляд скользнул по шее вниз, в ворот тёмной рубашки...
Какое странное украшение...
У него на шее цепочка, а на ней серебряный диск с солнцем и рядом кольцо. Диск и кольцо — разные, будто это чьи-то вещи, взятые на память...
Мазь схватилась быстро, и рана стала похожа на трещину в коре дерева, залитую янтарной смолой.
Силы понемногу возвращались, жар ушел, и ей стало холодно.
— Отвернись, — бросила она коротко.
— Зачем?
— Я переоденусь!
— Может, помочь? — он ей подмигнул.
Он сидел слишком близко. И слишком синими были его глаза...
— Может, просто отвернешься? — спросила Кэтриона серьезно.
— Тебе же неудобно... одной рукой...
— Хочешь смотреть? Да не жалко, — она вдруг улыбнулась с вызовом и распустила шнуровку на корсаже, надетом поверх рубашки.
Надо же, отвернулся! И как поспешно...
Он и правда отвернулся слишком быстро, встал, поднял прутик и принялся его жевать, а через некоторое время спросил:
— А теперь, я думаю, пришло время объяснить, что это такое было.
— Ты обещал не задавать вопросов.
— А это был и не вопрос.
— Тебе не нужно этого знать.
— Не нужно знать? Я пообещал защищать тебя! И ты за это мне платишь! А как я смогу защищать тебя, если не знаю от чего? — воскликнул он, отшвырнув прутик.
— От этого ты не сможешь меня защитить, да от этого и не нужно, — ответила Кэтриона негромко. — Можешь повернуться.
— Это колдовство, да? — Рикард обернулся и скрестил на груди руки. — Ты колдунья? Ведьма? Да? И это место — ты ведь не зря сюда рвалась, здесь тоже жили ведьмы. И твой сон. Ты плакала, говорила, что не можешь забыть. У тебя кто-то здесь погиб?
Лицо его было серьезным и хмурым и каким-то странно-сочувствующим.
— Я? Ведьма? — переспросила Кэтриона, переведя взгляд на вершины гор.
А это была бы неплохая легенда. Пусть побаивается её.
— Хм. А если даже и так, то что? Сдашь меня белым плащам? — она посмотрела на Рикарда с вызовом.
Его лицо изменилось, что-то мелькнуло в нём... что-то горькое. И он ответил голосом полным глухой ненависти:
— Белым плащам? Я? Да будь ты хоть трижды ашуманская колдунья. Я никого... никогда... ни за что... не сдам белым плащам! Знать буду и не сдам!
— Ненавидишь Ирдион? — Кэтриона посмотрела на него внимательно.
— А ты любишь? — он прищурился в ответ.
— Скажем так, я стараюсь держаться в тени, — ответила Кэтриона.
Это было правдой. Он не так прост и может почувствовать ложь, а её ответ был правдив.
Но пугало её другое. В нём было столько ненависти к Ордену, что на мгновенье Кэтриона снова засомневалась в том, а не он ли, в самом деле, убил Крэда? Тех, кто ненавидит Орден, в Коринтии предостаточно. И слава Богам, что он не знает, кто она такая! Её медальон спрятан в потайном кармане в поясе. И ей следует быть осторожней. Хорошо, что арры у неё на другом плече – не стоит ему видеть защитные знаки Ирдиона.
— Так что тут такое было? — снова спросил Рикард, не сводя с неё глаз. — Всё-таки? Колдовство? И твоя рука — кто это с тобой сделал?
— Лучше ответь, как тебе это удалось? — спросила Кэтриона, вставая и держась за дерево.
Голова уже почти перестала кружиться, и жар ушел совсем.
— Удалось «что»?
— Вытащить меня оттуда.
— Откуда «оттуда»?
— Неважно! Как ты смог привести меня в чувство?
Это был очень интересный вопрос. Ведь там, в Дэйе, она мысленно уже попрощалась с жизнью. Знала, что ей не уйти от Зверя.
Рикард пожал плечами и промолчал.
— Это не ответ. Так все-таки, как?
— Да по-всякому. Тряс тебя, бил по щекам... ну и так...
Он отвел взгляд.
— Что-то милорд темнит, что за «ну и так»? Что ты сделал?
— Я? — он посмотрел на Кэтриону хитрым взглядом.
— Пёс тебя задери, милорд! Ты понял мой вопрос!
— Ладно, я отвечу. И поскольку ты слаба и безоружна, думаю, это безопасно, — он снова пожал плечами. — Я тебя поцеловал.
— Что? — её голос даже охрип от неожиданности. — Поцеловал? Ты спятил? То есть, я тут прощалась с жизнью, а ты на меня накинулся с поцелуями? Да как тебе вообще такое в голову пришло!
Она провела тыльной стороной ладони по губам, словно стирая поцелуй и воскликнула:
— Скотина! Подонок! Считай наш договор расторгнутым и проваливай, чтобы глаза мои тебя не видели!
— Ты закончила?
— Нет! Скажи спасибо, что я слаба и моя баритта далеко, а то получил бы ты ответный поцелуй! Прямо под ребро! — махнула она рукой. — Но я ещё с тобой поквитаюсь! Сволочь! Можешь собирать вещи и проваливать, я тебя нагоню! И убью!
Она была в ярости, и даже слабость как рукой сняло. И не могла понять, что же её так взбесило.
Она точно заколет его, как только доберется до кинжала! Вот же подлец!
— Я ведь спас миледи жизнь, а в ответ одна только чёрная неблагодарность! — он подхватил с земли свой плащ и отряхнул.
— Спас? — она развела руками. — Это чем же? Поцелуями?
— Ну, в общем, да.
— Что ещё за бред?
— Ты думаешь, я вот очень хотел с тобой целоваться? Да ты мне даже не нравишься! — воскликнул он.
А потом добавил уже тише, отцепляя прилипшие к плащу травинки:
— Но ты задыхалась, и я сделал то, что умела делать моя мать.
— Что? Ты вообще о чём?
Он посмотрел на Кэтриону, и лицо его было серьезным.
— Моя мать... Она... была... из айяарров... Из прайда воздуха, — слова давались ему с трудом, и, казалось, он доставал их из глубокого сундука, — прайд Лучницы... И она умела... делиться силой. Подуть на палец — и ожог проходил, поцеловать в лоб, чтобы спал жар... Она могла вдохнуть жизнь в захлебнувшегося водой... во всё, чем управляет воздух. И когда ты задыхалась здесь, и вся горела... я сделал то, что первое пришло в голову. И это помогло — ты пришла в себя, - он отвернулся и занялся сумками.
Миеле — заступница! Так вот почему глаза у него такие синие! Прайд воздуха!
— Ты айяарр? — её удивлению не было предела, и даже всю злость как рукой сняло.
— Нет, я человек, — он набросил плащ на плечи, — но это я умею. Делиться силой. И я поделился ею с тобой.
Он подхватил сумки и пошел к лошадям, а Кэтриона так и осталась стоять.
Айяарр? Быть такого не может! Хотя...
Прайд воздуха. Она могла бы и раньше додуматься!
Тонкая кость. Синие глаза. Движения грациозные, ловкие, текучие. Дерется он так, словно в его жилах не кровь — ветер.
Пирожки с капустой!
За два кварда учуять их запах в тумане? Нос у него точно, как у рыси. Запахи... Это ведь тоже воздух. И там, в Дэйе, этот ветер, который выдернул её на поверхность — это была его сила.
Она же смотрела на него в Дэйе. Всё понять не могла, почему она его не видит. Лишь дрожание, марево или вихрь. А это был он.
Ветер.
Она просто не поняла видение.
Он умеет скрывать память о себе и делать отражения – теперь всё объяснимо! Но… надо быть осторожней.
— Вот же гадство! — она топнула ногой.
Глупо получилось! Он ведь и правда её спас. А она так на него накричала.
Но мысль о том, что он её поцеловал, всё равно приводила Кэтриону в ярость. Будто он ступил на её территорию, проник туда, куда входить не позволялось никому.
Она подхватила вещи и пошла к лошадям.
— Хорошо! Извини! Я... не знала... не подумала...
Он обернулся. Всё лицо — одна сплошная самодовольная усмешка. И она сразу передумала извиняться.
— ...но никогда больше не вздумай даже... целовать меня... без разрешения! То есть... в смысле... пока я сама не попрошу...
— А ты попросишь? — он вдруг расхохотался так, что даже Бард фыркнул и топнул ногой.
Пёс тебя задери! Какую глупость она ляпнула!
— Хорошо, миледи! Клянусь, я не поцелую тебя до тех пор, пока ты сама меня об этом не попросишь! – он приложил руку к сердцу и церемонно кивнул.
— Ты просто невыносим! Самовлюбленный болван!
А ты совсем с ума сошла, Кэтриона?! О чём ты только думаешь!
Но она не могла думать рационально. Ужас, пережитый в Дэйе, и то, что она там видела, боль в руке, и Рикард со своим поцелуем, и то, что он айяарр — всё смешалось у неё в голове. И всё это опасно. Ей надо побыть одной. Надо понять, что делать дальше.
— Поедешь впереди! — сказала она, отвернувшись и чувствуя, как краснеет.
— Будешь смотреть, в какое место у меня на спине лучше воткнуть кинжал? — он вскочил на коня и, не дождавшись ответа, тронулся в путь.
***
Рикард даже обрадовался, что поедет впереди. Ему надо побыть одному. Подумать.
Он, конечно же, её не послушал и пошел следом. Ждал. И видел, как она стояла среди алых кустов бересклета и жимолости, как закрыла глаза, как водила руками, как потом упала, и корчилась, задыхаясь...
Он подхватил её, опустившись на мокрую листву, кричал, пытаясь привести в сознание, бил по щекам...
От неё шел невыносимый жар, словно внутри у неё, под кожей, горел костер. Казалось, и она сейчас вспыхнет и сгорит.
И он почувствовал дым, тот самый дым из его кошмаров.
Он видел бездну. И Кэтриону в ней.
Нет! Нет! Она не может сгореть! Ни за что! Это не может повториться!
В его жизни огонь и так забрал слишком много...
Он прижал её к себе, зарывшись рукой в волосы и придерживая голову. Его мать так делала. Он видел. Не делал сам, но это же просто! Нужно лишь дать ей немного силы, воздуха...
Он наклонился. Она вся пылала, от её губ шел жар и от кожи. Нужно его забрать, выпить. И он коснулся её губ. Поцеловал. Осторожно. Вдохнул. И провалился...
Аромат её духов и кожи такой сильный и так близко, разбил щиты вдребезги, опьянил и заставил сделать то, чего он так хотел и боялся. Поцеловать её по-настоящему. Неспешно, касаясь пальцами кожи. Шепча её имя. Губы у неё были такие нежные, что голова шла кругом. И она встрепенулась, подалась ему навстречу, вцепившись пальцами в плечи, удерживая его, и ответила на поцелуй. Ловила его дыхание и пила его...
И он уже не мог её отпустить, прижимая к себе и чувствуя, как это поцелуй проносится в душе горным селем, смывая за собой последние остатки рассудка...
Щиты упали.
Он чувствовал её. Её настоящую.
Она была огненным вихрем. А он — ветром, раздувающим огонь. Она — нагретым солнцем песком, а он — морским бризом. И они сливались в тёплый воздух цветущих полей. В игру солнечных бликов среди трепещущих листьев берез. В алую полосу заката. Огонь и ветер.
Лето. Она — само лето. Тепло в его руках.
Жар уходил. А её тепло не отпускало Рикарда. Он не мог оторваться и целовал её уже не потому, что ей нужно было дать немного силы, а потому что очень этого хотел.
Боги! Боги! Он, кажется, сходит с ума!
Это снова наваждение...
Воспоминания рванулись навстречу, разбуженные её ароматом, её теплом и этими ощущениями.
Он выходит из конюшни, где отец только что говорил с ним как мужчина с мужчиной.
— Ты должен быть снисходительнее к ней. Ты же понимаешь? Она девочка. Она младше. А ты уже мужчина. И она сирота.
— Отец! Я не понимаю!
— Ты должен присматривать за ней и не позволять ей играть в опасные игры. Нельзя давать ей огниво!
— Я и не давал!
— Ну кто-то же из вас поджег камыш возле пруда? Если не ты, значит она, — отец рассматривает седло на Барде. — А кто дал ей огниво? Рикард, нехорошо обманывать отца!
— Хорошо, отец, я понял. Этого больше не повторится...
— Почистишь за это Барда, когда я вернусь. Ты наказан.
Проще согласиться. Взять вину на себя. Ведь ему всё равно никогда не верят. В который раз он виноват в том, что она что-то натворила! Он зол. Он очень зол и, наверное, он отстегает сейчас сестру полотенцем. Этому демону в юбке давно пора задать хорошую трепку. Зачем она вообще появилась в его жизни?
А она стоит поодаль у летней беседки, увитой виноградом, вытянувшись, как струна, сложив руки, как и подобает хорошо воспитанной леди, и терпеливо ждет, пока отец поговорит с ним.
Он проходит мимо, не глядя на неё.
— Рикард! Подожди! — она идет за ним с выражением притворной покорности и раскаянья на лице.
— Отстань от меня! Я не говорю с тобой больше! Из-за тебя меня снова накажут!
— Так тебе и надо! Будешь держать обещания! — восклицает она. — Ты обещал научить меня бросать нож!
— За это меня тем более накажут! И ты сама не держишь обещаний! Ты обещала не играть с огнивом! Зачем ты вообще его взяла? — он шагает быстро, не оборачиваясь.
— Я и не играла. И не брала его. Камыш сам загорелся.
— Да у тебя в руках всё время всё горит! Я больше не буду тебя защищать! Ты ещё врёшь мне!
— Я не вру! – восклицает она яростно и топает ногой.
Она некоторое время идет за ним молча, стараясь приноровиться к его быстрому шагу.
— А ты знаешь, что на южном склоне в старом винном погребе потолок провалился? — произносит она, как будто невзначай. — И я слышала, как Адриан говорил конюху, что там чьи-то кости нашли...
— Кости? — Рикард замедляет шаг. — Человеческие?
— Ага, — произносит она довольная произведённым эффектом и добавляет торжественным полушепотом, - и череп!
Он останавливается. Оборачивается. Сестра смотрит на него невинно и кротко, и спрашивает:
— Пойдем, посмотрим?
И он понимает, что вот сейчас она снова втянет его в дурацкую историю, но... череп! Череп, пожалуй, стоит того.
А она, видя, как он колеблется, добавляет:
— Возьмем лошадь, ты огниво, а свечи с кухни я уже прихватила.
— Лошадь? А если отец узнает?
— Он сейчас едет к милорду Текла, а мы по-быстрому! Мы же только посмотрим... И он же сам велел тебе почистить Барда.
Тогда всё закончилось плохо. Трещина пошла дальше по прогнившим на потолке балкам, и его сестра провалилась в тёмное брюхо подземелья. И от склона холма откололся кусок рыжей глины и сполз в реку, завалив вход и едва не утащив её за собой.
Рикард звал на помощь. Стегал коня и мчался в поместье Текла, которое было ближе к проклятому холму. Он помнит, как сам копал руками рыжую глину, и люди Текла тоже, как отец кричал на него, а он проклинал сам себя...
Её спасли.
А Рикард нашел в глине первый золотой слиток.
Он тряхнул головой.
Это наваждение! И до сих пор ему все ещё было больно. Так больно, словно острое лезвие рассекло не её руку, а его сердце.
— Рикард!
Она ведьма! Это точно. Она играет им, как хочет, делая отражения. И ничем хорошим это точно не закончится. Нужно поскорее добраться в Таршан и расстаться с ней.
— Рикард!
Её рука легла ему на плечо. Он очнулся от раздумий, лес уже поредел, и они почти доехали до постоялого двора.
Кэтриона приложила палец к губам и кивнула в сторону от дороги. Рикард, не раздумывая, повернул коня. Они спустились ниже по склону.
— Что? — спросил он шепотом.
Кэтриона спрыгнула с лошади и махнула ему рукой следовать за ним. Они взобрались назад на поросший кустарником склон и затаились.
Что? — переспросил Рикард.
— Что-то...
Она покрутила в воздухе рукой.
Но ждать пришлось недолго. По узкой дороге, превратившейся от времени почти в тропу, от постоялого двора в сторону Чёрной Пади гуськом проскакал отряд из дюжины человек.
Псы.