Глава 16. Собака кусающая себя за хвост
— Крэд, полюбуйся!
На пол летит большая шкатулка, раскалывается от удара о мраморный пол большой гостиной, и из её черного нутра высыпаются плетеные из волоса куклы, на одной из которых прикреплена белая мантия рыцаря Ирдиона.
— Колдовство, значит? Против Ордена? — усмехается Крэд. — Так я и думал. Алфред? А что там ещё?
— Да тут много чего!
Алфред, швыряет вещи на пол: книги, картины и безделушки, переворачивает мебель. Поддевает носком сапога напольную мамину вазу — отец втайне заказывал её ашуманскому мастеру и привез в день рожденья — мама давно о такой мечтала. Ваза падает, с печальным звоном разлетаясь на множество кусков.
Наверно, вместе с этой вазой мир и раскалывается на две части — именно в этот миг Рикард понимает, что их жизнь больше никогда уже не будет прежней.
Со второго этажа слышится визг.
— Проклятая тварь! Она меня укусила! Вот же ведьма!
Его сестра бежит вниз по лестнице, Рикард бросается ей навстречу, но чья-то рука в шипастой перчатке бьет его наотмашь.
— Куда ты собрался, щенок? Зуар, привяжи его к стулу!
— Это не наше! — мать указывает на шкатулку и складывает ладони в жесте мольбы, на глазах у неё слёзы. — Пожалуйста! Не надо!
Третий, у лестницы, подставляет сестре подножку, и она летит кувырком на пол, сбивая изящный чайный столик. Крэд резко дергает её за руку вверх и швыряет обратно, навстречу тому, кто гонится за ней.
— Гаран! Мать твою! Ты что, с девчонкой совладать не можешь! Свяжи её. И кляп воткни, чтобы не орала.
Гаран держит сестру сзади за воротник, но она умудряется лягнуть его ногой по колену.
— Ах ты, тварь! — он швыряет её на пол и бьет пинком в живот.
— Нет! Пожалуйста! Вы же люди! — кричит мать и бросается к сестре, но её хватает за волосы рука Алфреда.
— Куда?!
...они не люди...
…они рыцари Ирдиона...
— Сжечь всё! — машет рукой Крэд куда-то в сторону лестницы и уводит связанного отца в другую комнату.
Кто-то вносит в гостиную бутыли с ирдионским пламенем, которое ещё дремлет в ожидании пищи...
Зуар смахивает с каминной полки часы и мамины фарфоровые статуэтки журавлей, они разлетаются по ковру — хрупкие белые фигуры, и тяжелый сапог храмовника наступает на них, ломая журавлям тонкие шеи и крылья.
Мать плачет, а Алфред привязывает её к стулу с высокой спинкой.
— Пожалуйста! Пожалуйста, не трогайте детей!
— Заткнись!
Рикард вырывается и кричит.
— Нет! Не трогайте её! Отпустите её!
Но тяжелая рука в перчатке снова бьет его, на этот раз сильно, и он, падая, ударяется головой о мраморный пол и проваливается в небытие...
А когда он очнулся, огонь уже стал живым...
Он вырвался на волю и помчался оранжевой змеёй вверх по лестнице, взметнулся по стене, разукрасив черными потеками копоти перламутр ассийской штукатурки, обвил балясины, слизал кисейную занавеску и скользнул к потолку по тяжёлому шёлку портьер.
— Рикард! Проснись!
Расползался в стороны, пожирая мягкий ворс зеленого ковра и резные ножки изящного столика. А бумаги, сорванные со стола горячим ветром, сгорали еще в воздухе, не долетая до объятого пламенем пола.
— Рикард! Проснись!
И поначалу это было даже красиво, на какое-то мгновенье огонь был чист и прозрачен, и растекался по полу жидким золотом всех оттенков...
— Рикард! Да проснись же ты!
Он резко сел, вырываясь из удушающего плена кошмарного сна, слыша собственный хрип и хватаясь руками за лицо.
Темнота...
Едва тлеет огарок свечи на стуле. Тишина. И Кэтриона трясет его за плечи. Она совсем рядом, стоит на коленях на кровати.
А проклятый дым всё ещё в лёгких, жар опаляет лицо и ноздри внутри. Рикард дышит тяжело, хрипло, и стирая со лба капли пота ладонью, понимает — сон. Это всего лишь сон. Проклятый кошмар из прошлого! Но его всё ещё душит кашель, и он сгибается пополам, обняв себя руками, пытается унять сердцебиение и выдохнуть из лёгких всё, что только можно.
— Рикард? Рикард... Рикард...
...шепчет Кэтриона, её руки всё ещё держат его и, кажется, гладят по спине, и он внезапно в каком-то странном порыве наклоняется к ней и прислоняется лбом к её плечу...
...и дым уходит.
На краткий, совсем краткий миг она прижимает его к себе, почти впиваясь пальцами в его спину, и Рикард слышит, как её сердце колотится набатом.
Окно приоткрыто, ночь полна ярких звезд, взошла Лучница, натянув тетиву на полнеба, и слышно, как на улице покрикивают ночные птицы, а лошади фыркают у коновязи, мерно жуя овес. Пахнет спелыми яблоками...
Все спят, давно уже за полночь.
А Рикард и Кэтриона молча сидят в темноте. Свеча догорела...
— Ложись спать, я покараулю, — произнес он, наконец. — Всё равно больше не засну.
— Если хочешь...
Голос Кэтрионы в темноте кажется ему совсем другим, не таким как всегда, как будто говорит с ним незнакомый ему человек и в тоже время очень знакомый.
— ...я могу... забрать твою память. И боль. И ты забудешь... то, что тебе снилось. Я могу это сделать... если ты хочешь, конечно, - произносит она сбивчиво.
Он хотел бы сейчас увидеть её лицо, обхватить его ладонями и прижаться лбом к её лбу, но... так даже лучше. Темнота убрала между ними броню насмешек и притворства, ту, которую они вынуждены носить днем, и сейчас они почти родные друг другу. Это странно, и больно, и радостно. И это пугает.
Рикард отстранился, встал, приоткрыл створку и выглянул на улицу. Набросил плащ, собираясь выйти, и добавил уже в дверях:
— Не всё нужно забывать, Кэтриона. Некоторые вещи... забыть нельзя, — он прихватил огарок и огниво, — это как собака, кусающая себя за хвост — я бегу от прошлого, а от него нельзя убежать. И догнать этот хвост тоже нельзя, потому что мы не можем изменить того, что случилось. Но если ты заберешь мою память, как я разорву этот дурацкий круг? Но всё равно... спасибо.
Дверь жалобно скрипнула, и он вышел.
***
Выехали рано, ещё солнце даже не встало, и над озером висел полосами лёгкий туман. Но Нэйдар сказал — путь длинный, следующая ночевка в горном доме Туров, а до него надо добраться засветло, иначе спать придется прямо на камнях.
И отряд не стал задерживаться, оседлали лошадей быстро, взяли припасы и тронулись. Туры были озабочены какими-то разговорами о руднике, и признаков того, что они хоть что-то знали о нападении Песчаных псов, не было. Да и ночь прошла спокойно, если не считать кошмарного сна Рикарда.
А о сне они больше не говорили.
Когда он хрипел и метался на кровати, когда она трясла его, пытаясь разбудить, этим прикосновением к нему она ощутила всё... Хотя успела опустить щиты, но всё же зацепила краем, не видение — туман. Картинки почти не было, но вот ощущения выплеснулись на неё щедрой волной. Смесь дыма, огня, смрада, ярости, отчаянья и боли… такой боли, что сердце у неё чуть не разорвалось.
И Кэтриона не стала задавать вопросов. Потому что о таком невозможно рассказать словами.
— Ты сказал, что твоя мать была из айяарров, но ты человек, почему? — спросила она, когда они выехали на горную дорогу.
— Мой отец был человеком, — Рикард с утра был мрачен и не разговорчив.
— И твоя мать что же, оставила ради него свой прайд, отказалась от вечной жизни?
— Они... любили друг друга... и да, именно так она и сделала. Но из этого в итоге ничего хорошего не вышло.
— Почему же? А ты?
— Я? — он впервые за утро улыбнулся и посмотрел на Кэтриону. — По-твоему, я хорошо получился?
— Ну... могло быть и хуже.
— Я не совсем айяарр, и не совсем человек, я не живу в прайде, и у меня нет связи с ним, но и среди людей мне как-то... не очень уютно...
— Почему?
— Проклятая айяаррская чувствительность досталась мне от матери, — усмехнулся он. — Запахи, звуки... и остальное...
— Чувствительность? Я бы не сказала, что ты такой уж чувствительный.
— Ты же ничего обо мне не знаешь.
— Ну, так ты же ничего и не рассказываешь. А я хотела бы узнать тебя поближе, - произнесла Кэтриона без обычной насмешки.
— Зачем?
— Мы же говорил о доверии — ну так доверие не дождь, из тучи на голову не выльется!
Он чуть притормозил лошадь, поравнявшись с Кэтрионой, и произнес, задумчиво глядя на высокий склон, покрытый тёмным мехом елового леса:
— Моя мать была младшей дочерью верховного джарта из прайда Лучница. Прайд был против их брака — когда кто-то уходит из прайда это ослабляет его. У айяарров всё с этим сложно... Их браки — мудреная вещь, должно быть притяжение и что-то ещё, всё должно идти во благо прайда, умножать его силу, стихии должны совпадать… а что толку от человека? Но мой отец был упорным. И она все-таки отказалась от прайда. Ушла с ним. Но потом, спустя какое-то время ... её связь с Источником начала слабеть, пока не разорвалась совсем, и с этим у айяарров тоже всё сложно... А айяарр без связи с Источником долго жить не может.
Он замолчал, и между бровей у него снова залегла задумчивая складка.
— И?
— И... всё закончилось плохо. Я слышал, о чем они говорили. Ей нужна была сила, но брать её у других она не хотела. Она начала болеть и угасать... и это было очень... мучительно, — он говорил негромко, не глядя на Кэтриону, будто и не с ней, а сам с собой, — при этом она могла те остатки силы, что были в ней, отдавать другим, и угасала ещё быстрее... Отец искал способ... лекарство...
Он снова замолчал.
— И... нашел?
— Нашел... Но в итоге, как я и сказал, всё закончилось плохо. Видишь, к чему приводит любовь?
Он посмотрел на неё с горькой усмешкой, и она отвела глаза.
Орден учит тому же...
— И ты выбрал такой вот путь? Одиночество и меч?
— Я? — он усмехнулся горько. — Можно подумать, ты выбрала другой!
— У меня не было выбора.
— Выбор есть всегда. Но мы всегда выбираем самый легкий путь, а он всегда самый неправильный.
— Хочешь сказать, что ты пошел по сложному пути?
— Скажем так, меня направили обстоятельства. Если судьба подбрасывает тебе знаки, не стоит проходить мимо. Я увидел знак и понял, что я должен делать. А ты?.. — Рикард повернул голову и посмотрел на неё внимательно. — Ведь ты могла бы жить совсем другой жизнью. Ты умна, красива и знаешь, чего хочешь. И вместо того, чтобы лежать на перинах в богатом особняке в окружении прислуги и поклонников, удовлетворяющих любые твои желания, ты здесь, в горах, в лошадином поту и с саблей. И тебя, к тому же, хотят убить! Так почему ты сама не пойдешь другим путём, Кэтриона?
Пойти другим путем? Каким?
Она редко думала о будущем. Да и какое у неё будущее? Где-то в глубине души она знала, что будущего у неё нет. Рыцарей доживающих до тридцати можно по пальцам пересчитать. И она не Ребекка, чтобы извиваться ужом, уходя от опасности. Однажды её убьют. Когда она зазевается, будет слаба или просчитается. Когда их будет больше или она будет ранена. Или сил будет слишком мало, чтобы вернуться из Дэйи...
У неё много врагов.
Те, кто ненавидят Орден. Или те, чьи тайны она открывает. Псы. Пауки. Твари Дэйи... та, с белоснежной шерстью и прекрасными глазами. Или другая, с глазами полными огня. Их там очень много...
А она лишь маленькая черная птичка с алым пятном на груди, которая летит по полям чужих воспоминаний... Глядя в чужие тайны и открывая чужие секреты, которых, будь у неё выбор, она предпочла бы не знать.
У неё нет ничего, за что цеплялось бы желание изменить свою жизнь. Нет дома, родных, друзей, привязанностей, даже воспоминаний и то нет. Орден забрал всё. Дав взамен только бесстрашие и... пустоту.
Она не боится умереть. Орден научил её не бояться этого.
— Так что ты молчишь? — переспросил Рикард.
— Я? — она пожала плечами, вложив в этот жест всё безразличие и неопределенность, которые удалось изобразить. — Возможно, так я и сделаю. Однажды.
— И что ты сделаешь?
— Уеду... куда-нибудь.
— Куда?
— Туда, где тепло... и море. Пока я об этом не думала. А что будешь делать ты, когда надоест продавать свой меч?
Он улыбнулся.
— Тоже уеду... куда-нибудь.
Она рассмеялась и произнесла, трогая лошадь пятками:
— Иногда мне кажется, Рикард Адаланс, что я знаю тебя сотню лет!
— Это плохо?
— Это не хорошо и не плохо, просто... это пугает. Мы отстали от айяарров, догоняй! — она стегнула лошадь и помчалась, пригнувшись к седлу.
Постепенно дорога сузилась до тропинки, идущей по крутому склону. Один склон сменялся другим, они взбирались всё выше и выше, пока не проехали седловину, затем стали спускаться вниз. Ехали довольно быстро, растянувшись цепочкой. День разогрелся, туман растаял, и ветра не было, солнце припекало так, что Кэтриона сняла плащ и чапан, от мерного покачивания в седле тянуло в сон.
Псы сюда не поедут. Сейд тоже. Здесь было спокойно. И это спокойствие впервые за долгое время было таким приятным.
И Кэтрионе внезапно захотелось, чтобы это путешествие длилось как можно дольше...
На отдых остановились на большой поляне у ручья уже после полудня. Кэтриона села поодаль, и достала из сумки шкатулку и нож для бумаг, взятый в доме князя Текла. Ей давно не снилась девочка, танцующая вайху, и она решила попробовать снова разгадать секрет замка. Шкатулка выглядела так же, как и раньше. Кэтриона вертела её, проводя пальцами по гладкой поверхности и острым граням, считала бесконечные змеиные кольца, надеясь, что там будет подсказка, но подсказки по-прежнему не было.
Рикард подошел очень тихо, и она не знала, сколько он простоял у неё за спиной.
— Так ты её не откроешь, — произнес он почти над самым ухом, и Кэтриона вздрогнула.
Хотела спрятать, но он и так уже всё видел.
— Почему?
— Это даштар. Убежище, — произнес он, усаживаясь напротив на траву и ставя рядом деревянное блюдо. — В неё прячут обычно что-то очень ценное.
Айяарры приготовили обед. Поджарили на костре тонкие ломтики мяса и выглядело оно очень аппетитно.
— Ешь, — Рикард подвинул блюдо ближе.
— Ты уже видел такую раньше? Это шкатулка с секретом? Или в ней какой-то особый замок?
— Не совсем замок. Я видел такие в Ашумане. Их нельзя открыть ножом или чем-то острым, можно, конечно, разрубить топором, но всё, что внутри, сгорит. Такие шкатулки и делают для того, что её не открывали те, кому они не принадлежат. Она же не твоя? – спросил Рикард глядя на неё с прищуром.
— Нет.
— А чья?
— Одного человека... Но он умер и теперь я должна её открыть. Вот... только не знаю как.
— Словом. Эта шкатулка закрыта словом, которое произнес хозяин. Или несколькими словами. И, зная их, ты можешь её открыть. И никак иначе. Так что ты напрасно утащила этот нож из дома князя Текла.
Кэтриона посмотрела на него внимательно.
— Откуда ты знаешь, кому принадлежит этот нож?
— Ну, это же очевидно, на нем герб князя — болотная рысь, а раз ты была в его доме...
Кэтриона взяла нож за лезвие, подняла ручкой кверху, герб был маленьким, как он вообще его разглядел?
— Ты что, знаешь все гербы наизусть?
— Я же родом из Талассы, и князь Текла тоже. А ты думаешь, как я узнал, где тебя искать?
— И как же?
— На двери кареты, из которой ты весьма недружелюбно вышвырнула меня, — он улыбнулся, щурясь от солнца, — был именно этот герб. Так я тебя и нашел.
Она усмехнулась, вспоминая их драку в карете.
— Болотные рыси водятся там везде. По берегам Арагоны в камышах их довольно много, — Рикард облокотился на траву и подпер голову рукой.
Он жевал травинку и смотрел на Кэтриону снова этим странным взглядом, объяснения которому у неё не было. И было в нём что-то новое. Волнующее и пугающее. Заставляющее сердце гнать по венам кровь быстрее. Какая-то жажда и призыв…
Зачем он сел так близко?
Их совместное путешествие, эти драки и спасения...
Они ночевали в одной комнате, спали в одной кровати, она видела его голым, и он даже её целовал, и это казалось вполне нормальным... до какого-то момента.
А сейчас он всего лишь просто сидит напротив...
Может быть чуть ближе, чем принято у пса и госпожи, но вполне по-дружески рядом, и уж точно дальше, чем когда они спали в одной кровати на постоялом дворе, но что-то между ними стало не так...
До сих пор она не думала о нём, как о мужчине... Вернее нет, думала, конечно, но просто, как о мужчине, как обо всех других мужчинах, посторонних, которым от неё что-то нужно и не более того.
В какой момент всё изменилось?
Почему теперь, когда выпадал удобный случай, когда он дремал на привале или смотрел вдаль, когда ехал впереди, она разглядывала его и видела совсем иначе?
Черные брови, нос с легкой горбинкой, тёмные волосы, спадающие на плечи. Сильные руки, переплетенные жгутами стальных мышц, кожаные браслеты — кесты на предплечьях, усеянные металлическими бляхами. А пальцы у него красивые, такие бы больше князю подошли, слишком аристократичные для того ремесла, которым он занимается. И спал он всегда тихо, как кошка. Лишь иногда подрагивали мышцы на лице, и хмурились брови, заламывая складку посредине лба. И хотелось дотронуться пальцами и разгладить её. Спонтанное и глупое желание. Но даже во сне его рука сжимала рукоять кинжала и Кэтриона знала, что, если она дотронется, этот кинжал воткнется ей в руку, она и глазом не успеет моргнуть. Он не только спал, как кошка, реакция у него была такой же.
Но всё равно этих рук почему-то хотелось коснуться...
Или хотелось, чтобы они коснулись её…
И губы, на которых невольно задерживался взгляд.
И что-то снова и снова заставляло смотреть ему в глаза, откликаясь на его голос, и на эти губы, улыбаться ему просто так, улыбкой, которую она была не в силах удержать. Едва заметный ветерок шевелил листья вяза, солнечные блики пробегали по его лицу, и глаза его казались такими же синими, как осеннее небо над этими горами.
Она смутилась. По-настоящему и кажется, впервые в жизни. От того, что он сидел напротив, глядя на неё пристально. И это произошло так внезапно, что она даже растерялась. Повернула нож и спросила просто, чтобы как-то спрятать своё смущение:
— А эта цапля в круге, что она означает?
Он сел, обхватив колени руками, и произнес негромко, глядя куда-то на линию горизонта изрезанную зубчатой каймой гор:
— Это журавль. Журавль в золотом колесе. Герб дома Азалидов.
Азалиды...
Она слышала это имя где-то. Да точно, в Ордене, на занятиях, как-то наставник говорил о них...
«...Идя путем колдовства, люди отворяют души тьме. И тьма прорастает сквозь них, как сорняк сквозь поле ячменя. И вот уже не человек с душой, а тьма в образе человека. Увидишь в глазах тьму — убей, будь то брат, сестра или святой отец... Перед тьмой нет родов и сословий, всякий может соблазниться, даже...».
А дальше шел рассказ о князе из Талассы, чью семью и поместье сожгли за колдовство против Ирдиона. Вернее, самому князю сначала отрубили голову...
Кэтриона посмотрела на Рикарда.
— Ты их знал?
— Да. В Талассе их знали все. Они были... соседями князя Текла. Ешь, нам скоро выезжать, — он резко встал и ушел к айяаррскому костру.
***
— Магнус?
Ребекка вошла без стука, для приличия слегка царапнув ногтями дверь.
Магнус сидел за столом, читал утреннюю почту. Глубокие складки залегли поперек лба, и от этого шрам на щеке заставлял глаз щуриться ещё сильнее. Он поднял взгляд на Ребекку и кивнул, приглашая. Она прошла, села в кресло, стоявшее в нише у окна, аккуратно расправила ткань голубой туники, отбросила волосы и спросила, как ни в чем не бывало:
— Нет ли новостей от твоей подопечной?
— Ты имеешь в виду Кэтриону? — Магнус отложил письмо в сторону.
— Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду. Иногда мне кажется, что ты слишком привязан к ней, поэтому всякий раз хочешь, чтобы я называла её по имени. Ты играешь с огнем, Магнус, не стоит так её опекать.
— Если мне понадобятся утренние проповеди, я позову нашего духовника, а пока избавь меня от этого, Ребекка, — Магнус переплел пальцы и положил руки поверх письма. — Ты пришла узнать новости о печати?
— Было бы неплохо, если бы эти новости были.
— В последнем письме Кэтриона написала, что напала на след, который ведет в Таршан. Странно, правда? Что ты об этом думаешь?
— Таршан? Очень интересно! — Ребекка подняла взгляд к потолку и стала перебирать левой рукой опаловые чётки. — А я-то всё думала, с чего это наш друг Эмунт, любитель послеобеденного сна и неспешной неги, вдруг так внезапно сорвался и помчался в Лисс? А вчера вот Рошер собрался туда же, как ужаленный... Или твоя подопечная сообщает всем, кроме меня, куда она поехала?
Магнус посмотрел на Ребекку с прищуром. Она раздосадована тем, что столь значимые новости прошли мимо неё, но... она права. Кэтриона не писала больше никому. А значит... у Эмунта с Рошером свои источники информации. Ну, Рошер-то понятно — Лисс его вотчина, а вот Эмунт?.. И откуда он первым узнал об этом?
— Не думаю, что Кэтриона стала бы сообщать об этом Эмунту, они не особо дружны...
— И Байса лютует в Рокне, — рассуждала Ребекка, разглядывая картину за спиной Магнуса, — трясет сдуру все притоны, и за последние дни поймал колдунов больше, чем за последние пять лет. Даже Ксайр, вместо того, чтобы, как обычно, надираться вином, решил в кои-то веки объехать западные окраины. Откуда только прыть взялась у старого пьяницы. Все вмиг разлетелись из Ирдиона, как летучие мыши, которым в гнездо сунули факел...
Ребекка забросила ногу на ногу и принялась покачивать на носке шелковую туфлю, переведя на старшего аладира пронизывающий взгляд льдисто-голубых глаз.
— ...и только ты, Магнус спокоен, как каменный Бог. С чего бы это? Ты знаешь что-то ещё?
Ребекку не проведешь. Магнус, и правда, знает. Про Чёрную Падь, про женщину в голубом платье. Про то, что там была печать, и эта женщина открывала Врата. Про погибший прайд вед и про то, что Зверь и печать связаны друг с другом. И даже о том, что дочь генерала Альбы — веда, единственная выжившая из того прайда.
Последнее письмо из Лисса пришло сегодня утром. И новости эти были очень странными.
До этого Кэтриона писала, что след ведет в Таршан. А вот теперь оказалось, что мимо Таршана след идет ещё дальше, в Лааре. Вот куда направилась Кэтриона, и Эмунт пообещал ей помочь туда попасть. Только это настораживало — с чего бы Эмунту вдруг так ей помогать? Как он вообще оказался в Лиссе? Обычно он ездил в Зафарин более южной дорогой. Но Ребекке знать всего этого пока не нужно.
— А что ты можешь сказать о Таршане? — Магнус положил подбородок на сплетенные пальцы.
— О Таршане? — Ребекка задумчиво посмотрела окно. — Прайд Туров... Грейт Карриган довольно мил и щедр, весьма богат и богатеет с каждым днем, причем не без помощи королевы. Как ты, наверное, знаешь, за последние годы почти вся торговля с Ашуманом перекочевала в его руки в виде патентов, и все порты Побережья открыты для их грузов. А почему ты спрашиваешь? Думаешь, это Туры взяли печать? Но зачем она им? Хотя...
— Хотя?
— Нет, просто так, подумалось. Глупость, — улыбнулась Ребекка мило. — Так что, больше никаких новостей?
— Пока никаких.
— А поиски убийцы?
— Пока тишина.
— Я поеду в Иртан завтра. Если вдруг что-то будет нужно, ты же знаешь, — она многозначительно склонила голову, — я всегда готова помочь.
— Хорошо, Ребекка, я буду иметь в виду.
— И, если бы ты держал меня в курсе событий, я была очень признательна.
— Как только события будут столь значительны, чтобы отвлекать тебя от более важных дипломатических дел, я сразу же сообщу, — Магнус развел ладони в стороны и снова сплел пальцы.
Визит окончен.
Они смотрели друг на друга несколько мгновений, а затем Ребекка встала и удалилась царственной походкой, произнеся в дверях:
— Удачи в поисках, Магнус.
— И тебе, Ребекка, удачной поездки.
Она спустилась неторопливо, прошла по галерее, вышла на большой открытый балкон и постояла там, глядя на тонущий в дымке Птичий остров. А затем, вернувшись в свои покои, крикнула помощницу.
— Адела? Собирай вещи и вели заложить карету к утру. На рассвете мы выезжаем.
— В Иртан?
— Нет, — она бросила чётки на столик, — мы поедем в другое место.
***
Горный дом был большим длинным срубом, прислонившимся одной стеной к отвесной скале. В путешествиях между Таршаном и Лааре айяарры всегда останавливались здесь на ночлег. Хозяин дома пас в горах скот, готовил сено для лошадей и дрова, и в доме было тепло и сухо. И даже комнату Кэтрионе в этот раз ни с кем делить не пришлось — комнат в доме было предостаточно.
Как сказал Нэйдар, если повезет, завтра к вечеру они будут уже в Лааре. Жаль только искупаться было негде, разве что в ручье за домом, но вода в нем была такой холодной, что даже зубы свело, и Кэтриона только умылась, решив отложить купание до лучших времен.
Её комната была на втором этаже дома в мансарде с небольшим окном, выходящим в долину. Она шла по лестнице, растирая руками лицо, замерзшее от воды в ручье, когда из тени справа раздалось:
— Спокойной ночи, Кэтриона, — фигура Рикарда перегородила лестницу, появившись из глубины проёма.
Она даже вздрогнула от неожиданности.
— Рикард! Какого... ты прячешься в темноте и пугаешь меня?
— Я просто хотел пожелать тебе сладких снов и спросить, не нужно ли миледи охранять сегодня ночью? — голос его звучал насмешливо, но лица в сумраке было не разглядеть.
— А ты думаешь, псы могут добраться сюда? — спросила она тихо, оглядываясь на айяарров, мирно беседующих за столом у камина внизу.
— Не думаю. По дороге мы встретили лаарский патруль и несколько сторожевых драйгов — сюда псы уже не проедут, но мало ли, может ты уже привыкла засыпать под моей охраной?
И Кэтриона сделала шаг назад, на ступеньку ниже. Его голос и то, как он сказал всё это... сердце сделало предательский скачок и сладко замерло.
Нет! Нет Кэтриона, даже не думай! Держись от него подальше...
Эта игра становится слишком опасной.
— А может это милорд после недавних сновидений боится спать один? Или ему просто захотелось пообниматься? — сказала она насмешливо, стараясь задеть его, оттолкнуть.
Получилось.
Он ответил не сразу. Отодвинулся в сторону, пропуская её, и произнес тихо:
— Если что — моя комната через стену.
Она ушла, но подумала, что зря она так сказала. Она не хотела делать ему больно, но... так будет лучше.
Этой ночью шкатулка снова откликнулась...
— Простите, милорд, но я не могу принять ваше предложение, и вы ошиблись, моя дочь ничего такого не умеет! — мать девочки стоит, обхватив себя руками, и голос её глухой.
— Послушайте, я не ошибся, я сам всё видел, и я понимаю ваши опасения. Но поверьте, я никому, никому не расскажу — вам нечего бояться. Вы в безопасности. Я дам вам дом и денег, вы будете жить в достатке.
— Милорд, простите, я же сказала, вы ошиблись!
Девочка смотрит сквозь щель в двери.
Ну почему, почему мама не соглашается?
Она не знает, откуда взялся Бертран, но сейчас он стоит в их единственной комнате между продавленным топчаном, на котором они спят с мамой, и плетеным сундуком с их скромными вещами, и он... он совсем не опасен. И он выглядит так странно в их убогой комнате, в своих новых рыжих сапогах наездника, бархатном камзоле и шляпе, и перстень с сапфиром на его руке сверкает.
Конечно, он может им дать и дом, и еду! Да одна его лошадь стоит, как целый дом, и он всего-то хочет, чтобы она танцевала! Ей же не трудно! Ну почему мама не соглашается?
Он подарил девочке новое платье и коробку конфет. И сказал, что сделает так, что они ни в чем не будут нуждаться. Но когда мама узнала о том, что она танцует, то ужасно кричала на неё и отобрала платье и туфли. И теперь ей больше нельзя танцевать. Но Бертрана она сюда не приводила, он сам как-то их нашел.
Сегодня она опять собирала мидии и продала целую корзину, а потом... потом деньги у неё забрал Хромой Брайзз, сказал, что теперь она должна платить ему, потому что Рыбацкий рынок — его территория. Хорошо, что большую часть денег она успела спрятать под камень, но он сказал, что, если она будет давать ему так мало, в следующий раз он её побьет. А он и побьет. Когда она танцевала под мостом, то видела таких же, как она, работающих на Хромого Брайзза. Одна девочка была слепа на левый глаз, говорили, потому что однажды он ударил её по голове своей палкой, на которую опирался при ходьбе.
Уж лучше бы мама согласилась!
Но мама в ярости, она едва сдерживается, стоит, набросив на плечи чёрную шаль и голос её холодный с отголоском стали.
А Бертран почти умоляет, и девочка слышит отчаянье в его голосе.
— Уходите, милорд!
Когда он уходит, девочка заглядывает в комнату. Мать стоит и смотрит в окно, обняв себя руками, а потом произносит голосом глухим и почти чужим:
— Однажды ты нас погубишь.