Глава 17. Лааре
На следующий день тоже встали до рассвета и ехали быстро, до полудня нужно пересечь перевал, на котором после обеда всегда начинается ветер.
Снова растянулись цепочкой по крутому склону. Внизу, в глубоком ущелье, где река проложила свой путь среди тесных скал, пылали огненные рощи кленов в осеннем убранстве.
И дальше — склоны гор в пятнистом разноцветье всех осенних красок были похожи на лоскутное айяаррское одеяло: желтый абрикос, красный бересклет и рыжеющий вяз перемежались тёмными стежками пирамидальных тополей и сине-зелёных елей.
Они ехали выше среди розовых цветов безвременника, устилавших путь по обе стороны, и зарослей ежевики с кистями иссиня-сизых ягод, и небо было таким безмятежным и чистым, что если бы не алые шапки кустов барбариса по обе стороны тропы, можно было поверить, что внезапно пришла весна.
Ветра не было. Туман, пронизанный первым утренним лучом, как ночной зверь, застигнутый врасплох, спрятался в ущелье, а потом и вовсе растаял.
Кэтриона ехала впереди с Нэйдаром, слушая его рассказы о Лааре, и Рикард злился.
С самого утра у него было чувство, что она его избегает. Старается не смотреть в его сторону и ехать от него как можно дальше. Словно увеличивая расстояние, она хотела оказаться в безопасности. Почему ему так казалось?
Почему-то. Потому что... он знал её.
Так бы сделала его сестра...
Этот разговор с Нэйдаром, ни о чем... Кэтриона делала ему комплименты и смеялась над его шутками, глупыми шутками, но Нэйдару это нравилось.
Он бы подрался с ним... если бы это решило проблему.
Какую проблему?
Проблема была в том, что его непреодолимо тянуло к этой женщине, и всё вокруг, что вставало между ними, раздражало очень сильно. А больше всего раздражала её внезапная отстраненность и холодность.
В какой момент он стал нуждаться в ней так остро и сильно?
Утром Рикард подошел, чтобы помочь ей сесть на лошадь, на что она только усмехнулась и спросила:
— С чего бы это? Раньше милорд не был таким любезным.
И он заметил, что, когда они хотели оказаться друг от друга на расстоянии, они всегда переходили на «милорд» и «миледи».
— А с того, что для леди, разбирающейся в камнях, да ещё и племянницы ювелира, ты как-то уж слишком лихо вскакиваешь на лошадь. Не думаешь, что это вызовет подозрения? И если я играю роль пса, то помогать тебе было бы вполне... приемлемо. Да и лаарцы должны поверить в этот маскарад.
— Об этом мы, кстати, ещё не говорили, — прищурилась она.
— О чём?
— С чего это ты вдруг решил нарядиться зафаринским псом? Чем тебя не устроило твое обычное обличье? От кого ты прячешься, Рикард Адаланс?
— А чем тебя не устроило твоё? Или твой вопрос — это тот самый вопрос, который ты приберегла напоследок после нашей игры? — их разделяло не больше локтя, и в утреннем сумраке её глаза казались совсем черными.
— Нет, это не тот вопрос. Но, может, ты и так ответишь, не торгуясь? — она положила руку на седло.
— Только если ты ответишь, на мой вопрос... только честно, разумеется.
Она отвела взгляд, смотрела на зыбкую гладь озера, над которой туман распластался меховой накидкой, а поверх него небо уже розовело рассветом.
— Ну... мне нужно, чтобы Ибексы не попытались меня надуть. Зная, что я ювелир, они не будут пытаться меня провести.
Она опять ему лжет!
— Милая ложь, радость моя.
— Почему же? — острый взгляд искоса, словно клинок.
— Потому что если ты ничего не понимаешь в камнях, то надень ты на себя хоть корону в алмазах, Ибексы тебя раскусят ещё до того, как ты скажешь первое слово. И ты это знаешь. Ты умная, Кэтриона. Но почему-то считаешь, что я поверю в такой глупый ответ. Считаешь меня дураком? Тоже вряд ли. Надеешься, что я сделаю вид, что поверил? Но я догадываюсь почему ты так делаешь. Ты не хочешь, чтобы Ибексы поняли, кто ты на самом деле. И это тот самый вопрос, который не дает мне покоя с первого дня нашей встречи, — он вдруг накрыл её руку, лежавшую на седле, своей ладонью, — а кто ты на самом деле, Кэтриона?
Ему нужно знать!
Эти отражения... Эти сходства. Совпадения. Слишком много совпадений.
Ему кажется, он сходит с ума. А её ложь и её правду уже невозможно отличить друг от друга.
Она отшатнулась резко, усмехнулась как-то зло и руку выдернула так поспешно, что даже конь заволновался.
— Не нужно мне помогать! Придумай лучше легенду для себя, ту, в которую я поверю!
И вот теперь она старалась держаться от него подальше.
И Дуарх его побери, если она не делала этого специально! Как-то сразу за это утро она вдруг подружилась со всеми айяаррами, хвалила Таршан, их оружие, их лошадей, одежду, нравы и вообще восторгалась всем, на что только падал её взгляд. Когда они пересекли перевал и стали спускаться в долину, она ехала в окружении этих недавно ещё молчаливых мужчин, и весело смеялась над их шутками. А он замыкал отряд и готов был перебить всех айяарров по одному.
Да с чего он вдруг так разозлился?
Ему хотелось с ней поговорить, но будь он проклят, если станет навязываться.
Она подошла только после полудня, когда они расположились на обед среди остроконечных сизых елей на поляне у ручья. Рикард сидел на поваленном стволе, вырезая из можжевеловой ветки фигурку ладьи, а Кэтриона приблизилась медленно, стала поодаль, держа в руках деревянный кубок, и сказала:
— Ты какой-то молчаливый сегодня.
— Был бы повод говорить. Не о таршанской же архитектуре и лошадях.
Она прищурилась.
— Ты как будто зол на меня? Если это из-за того, что я сказала вчера — извини.
— Вчера?
— Да, насчет твоего сна… я не хотела тебя обидеть.
— Ты и не обидела. У каждого из нас свои плохие сны.
— Ну, может, из-за того, что я сказала утром?
Он поднял взгляд.
— Дело твоё, хоть мы и договорились о доверии... вроде как. Но ты, конечно, не обязана рассказывать мне всё.
— И ты как будто обиделся? — она прищурилась, лукаво посмотрела на него, склонив голову на бок.
— А ты как будто пришла мириться? — усмехнулся он в ответ.
— А мы, как будто, ссорились? Я вина тебе принесла, у Нэйдара с собой ещё много, и вино, вроде, неплохое, — она протянула ему кубок и снова шагнула назад.
Словно это расстояние было необходимо...
— Почему ты так смотришь? — спросила удивленно.
Почему он так смотрит? Демоны Ашша!
Он сидит на берегу пруда на скамье под старой ивой, вырезая из полых камышовых трубок рамку для змея.
Сестра подходит неслышно. Стоит за спиной и смотрит за его работой. Но он видит её тень.
— Не дыши мне в затылок, я всё равно не буду с тобой разговаривать, — он аккуратно ведет лезвие, и камышовая трубка распадается пополам.
— На обиженных воду возят, — говорит она мило-безразличным тоном, как будто и не ему вовсе.
— А я и не обиделся.
— Не ври. Я знаю.
Он не отвечает. Это же бесполезно. Она всё равно будет права.
Но его сестра не выносит, когда кто-то на неё обижен, и она не выносит, когда её пытаются игнорировать.
— Ладно. Можешь не разговаривать, — отвечает она и садится напротив него, довольно близко, прямо на траву — её вообще мало заботит чистота её платья.
Достает из атласной сумочки коробку от мятных конфет, которые отец иногда привозит ей в подарок из Рокны. Как ни в чем не бывало, кладет её между ними и медленно открывает крышку.
Жук-олень. Огромный. Красно-коричневый, с гигантскими челюстями, и панцирем таким блестящим, словно покрытым свежим лаком, сидит внутри на подстилке из сухой травы. Как он только в коробку уместился?!
Рикард невольно разглядывает его, отложив нож и трубки — жесткие крылья, огромные челюсти, жук медленно шевелит лапами, пытаясь забраться на высокие стенки коробки.
Рикард никогда не видел таких больших жуков.
Где она вообще его взяла?! И она же терпеть не может насекомых!
— Вижу, ты пришла мириться? — он смотрит на неё искоса.
— А мы, как будто, ссорились? — спрашивает она и смотрит лукавым взглядом.
И сопротивляться этому взгляду невозможно...
Рикард сделал большой глоток из кубка.
Эти отражения — зачем она это делает? Зачем она мучает его этой памятью? Он же хотел всё это забыть...
— Смотрю? Нет... просто задумался, — ответил он.
Нужно что-то с этим делать...
Ну почему он не в силах защищаться от её отражений? Почему, не смотря на годы тренировок в Ашумане, стоит ей посмотреть на него, как все его щиты рушатся, и он готов шагнуть за ней прямо к Дураху в бездну? Он, слуга Бога Ночи, теряет себя, словно мальчишка!
А она села на траву, потянулась, распустила волосы, тряхнула ими, и они рассыпались по плечам тёмной волной. Запрокинула голову, подставляя лицо солнцу.
И Рикард сглотнул нервно и отвёл взгляд, снова взявшись за фигурку ладьи.
Кэтриона достала гребень, расчесала волосы и собрала их в простой хвост, задумчиво глядя в сторону перевала, куда им ещё предстояло доехать.
— Как жарко сегодня...
Оглянулась через плечо и спросила:
— Что это за странный кулон у тебя на шее? Солнце? Почему солнце?
Рикард отложил нож и фигурку в сторону, и взял в руки золотой диск.
— Это подарок моей сестры. Я обещал не снимать его, пока не вернусь к ней.
— Не вернешься?
— Я должен был уехать учиться в Рокну, а она не хотела меня отпускать, — он снова взял нож и фигурку, — я обещал на ней жениться, когда вернусь, а до того момента должен был носить это солнце.
— Жениться на сестре?! Дикость какая! Боги милостивые, что за нравы в Талассе? — воскликнула она.
А Рикард рассмеялся.
— Да нет же! Она не родная сестра. Она моя родственница. Дальняя. У неё погибла вся семья и отец забрал её к нам. А я в семье был единственным ребенком... из-за болезни матери... у меня не было больше сестер и братьев. Так что она стала моей младшей сестрой. Отец хотел, чтобы я так её называл при других. Я и привык.
— Ты так рассказываешь о ней...
— Как «так»?
— С теплотой. Хоть и не родная… она была тебе дорога?
— Дорога? — он перевел взгляд на далекие пики гор, и ответил задумчиво. — Она была сущим демоном. Уж-жасным ребенком. Она превратила мою жизнь в кошмар, в постоянную череду наказаний за её проделки, но она была моим лучшим другом и... с ней было весело, — он улыбнулся, — если можно было что-то сломать или испортить — она делала это. Не специально, конечно, но... так получалось. Она падала с лошади, с дерева, и с балкона, тонула в пруду, поджигала камыш, провалилась в винный погреб и чуть не погибла. Её кусала собака, и даже скорпион. В итоге мне пришлось научить её драться на бариттах и бросать нож, и каждый раз мне доставалось от родителей за то, что она просила меня показать ей что-то... не слишком подходящее для леди. Но...
Он покачал головой, усмехнулся и замолчал.
— Но?
— Но если я не делал этого, то мне доставалось уже от неё. И это было даже хуже, чем родительский гнев. И в этом ты очень похожа на неё.
Не только в этом...
Он поднял голову, и их взгляды встретились.
И её руки, запрокинутые вверх, и волосы, которые она приподняла, её шея и нежная кожа за ухом по линии роста волос...
Взгляд Рикарда вдруг охватил её всю, изогнувшуюся, как лоза, в тонкой рубашке из шелка, расписанной зафаринскими узорами. И внезапно захотелось поцеловать её туда, в шею, где легкие завитки волос переходили в нежную кожу, покрытую лёгким загаром. Прижаться долгим горячим поцелуем, вдохнуть её запах, провести языком и ощутить на вкус, и услышать удары сердца под кожей...
Кровь помчалась по венам всё быстрей...
— Жарко сегодня, да, — пробормотал он, пряча взгляд в кубке с вином.
— Да уж! После Лисса и Чёрной Пади тут просто лето! Эх, сейчас бы горячую ванну! Как же мне этого не хватает! — усмехнулась она тихо, проведя рукой по шее под воротником. — Надеюсь, Лааре настолько хорош, насколько рассказывает Нэйдар, и там найдется горячая ванна и приличная постель.
А он вдруг представил их вместе, в большой ванне, пахнущей мятой и хвоей....
Как она лежит сверху, прижимаясь к нему этим гибким телом, и его пальцы в мыльной пене проводят по горячей коже, по шее, по плечам вниз... Как ладони накрывают мокрую грудь, ласкают нежно и слегка сжимают, и скользят дальше под воду, к бёдрам, а она выгибается навстречу его рукам, запрокидывает голову ему на плечо, и он целует это самое нежное место за ухом, медленно и долго. А потом в губы...
Шепчет её имя...
Кэти...
Он так ярко представил это, что желание чуть не скрутило его пополам, отчего он поперхнулся вином и закашлялся. И чтобы скрыть своё смущение, снова взялся строгать фигурку из дерева, но пальцы совсем не слушались.
Неужели она не понимает? Когда сидит вот так, выгнувшись навстречу солнцу с запрокинутой головой, что все мысли у всех мужчин в округе могут быть только об одном?
...Чтобы провести губами по этой шее вниз, туда, где вырез шелковой рубашки переходит в корсаж с завязками... и завязки эти совсем лишние...
...и если их распустить, сдвинуть с плеча тонкий шелк, подхватить её одной рукой, прижать к себе, зарыться в волосы другой рукой, поцеловать эти губы и шею, ямочку над ключицей...
Демоны Ашша!
Он едва не порезал палец.
— Рокнийские девушки обычно прикрываются зонтиками, — сказал Рикард, и голос его стал совсем чужим, глухим и хриплым, — здесь, в горах, солнце обманчиво...
— Тебе нравятся белокожие девушки? — он повернула голову к нему, щурясь от солнца.
— Тебя интересует, какие девушки мне нравятся? С чего бы?
Она пожала плечами, и не глядя, ответила:
— А с чего бы тебе заботиться о моём лице?
— Я же пес, заботиться о госпоже входит в обязанность пса, — ответил он, не поднимая головы, деревянная ладья получалась какой-то кривой.
— Как её звали?
— Кого?
— Твою сестру.
— ...Кэти... Кэт.
— Кэт?! — она поднялась на локте.
— Так я её звал. Вообще-то её звали Каталина.
— И иногда ты видишь её во мне? — спросила Кэтриона серьёзно.
— Я вижу её в тебе постоянно, — он снова оторвал взгляд от ладьи. — И, если честно, это... меня пугает.
— Почему?
— Потому что она погибла, я знаю это точно, я сам это видел, но ты... если бы она стала взрослой, она была бы вот такой же, совсем как ты. И каждый раз, когда ты делаешь отражения, возвращая мне её образ, это слишком правдоподобно, словно я внезапно падаю в прошлое. Зачем ты это делаешь? – спросил он хрипло.
Кэтриона смотрела на него очень внимательно, глаза блестели, как спелые черешни, и лицо стало бледным и казалось каким-то... расстроенным. Она встала, отряхнула рубашку и сказала:
— Рикард, я не делаю отражения. И никогда не делала этого с тобой.
Развернулась и ушла поспешно.
Если она не делает отражений, то что же это такое? Он словно сходит с ума, видя всё больше и больше сходства. С каждым днем, проведенным вместе, она словно возвращается к нему, и с каждым мгновеньем, проведенным вместе, они всё больше сливаются в одного человека.
Он отшвырнул фигурку, спрятал нож и, отряхнув стружки с колен, пошел за ней.
— Погоди, Кэтриона!
Но она уже вскочила на лошадь и помчалась вперед. И он не стал её догонять.
Постоял, глядя, как айяарры седлают лошадей, и пошел к Барду.
Что бы это ни было, ему нужно держаться от неё подальше. Она не хочет сближаться, и это... это правильно, наверное. Когда эта поездка закончится, им всё равно придется расстаться. А значит, для всех будет лучше, если это расстояние между ними не будет сокращаться.
Как бы он ни хотел вернуть прошлое, видя в ней того, кого давно уже нет, верить в то, что Кэтриона и есть та Кэти, это глупо, и это бессмысленно. А значит, он снова и снова гоняется за тем самым хвостом...
***
Кэтриона, соберись! Подумай о чем-нибудь! О чем-нибудь другом! О чём? Да о чем угодно! Милостивые Боги! Да что же это такое?
Когда он смотрел на неё, говоря о своей сестре, голова чуть не лопнула, такая боль пронзила её внезапно, словно что-то внутри неё прорастало, пытаясь вырваться наружу.
О каких отражениях он всё время говорит?
Но мысли не слушались. Мысли возвращались снова и снова к тем воспоминаниям, которые она видела.
— …Рикард! Каталина! Вы где? Ужинать! — кричит женский голос.
...На поляне ковер фиалок и гусиного лука. И большой муравейник лежит под кустом рыжей шапкой. Муравьи — огромные красно-коричневые, с челюстями похожими на маленькие изогнутые ножи, охраняют его от незваных гостей.
— Я не люблю муравьев, ты же знаешь. Они щекотные и... они нас покусают!
— Не бойся, просто поверь мне...
...и рука ладонью вверх.
…Кэти… Кэт...
Очевидно же, что это он прощупывает её постоянно, пытаясь узнать, кто она. Это он пытается делать отражения, а её память не может на них ответить. Потому что у неё нет памяти. И потому её память просто заполняется его воспоминаниями, и ей кажется, будто это всё было и с ней. Но это просто кажется...
Дэйя умеет шутить...
Ей не нужно к нему прикасаться. И нужно держаться от него подальше. И ей нужно как можно быстрее всё это закончить и уехать отсюда.
Если продолжить эту игру дальше — она проиграет.
— ...и я думаю, мы уже на закате будем в Лааре, — Нэйдар ехал рядом, рассказывая что-то, но она его почти не слышала.
— А что вы знаете о лаарском Звере? — спросила вдруг Кэтриона.
Нэйдар пожал плечами неопределенно.
— Да это всё больше выдумки кахоле. Нет, конечно, в той части гор водятся и снежные львы, и чёрные медведи, и сумрачные волки, думаю, это их проделки. Но по эту сторону от Уайры никаких нападений никогда не было. Да и кахоле любят преувеличивать опасность. С нами вам не стоит никого бояться.
— О, с вами конечно! — она улыбнулась.
Нэйдар рассказывал о нападении зверей на стада и о собаках Ибексов, способных спать на снегу и в одиночку порвать пятерых волков, но Кэтриона слушала вполуха и лишь вежливо кивала, улыбаясь. А мысли снова возвращались к Рикарду...
Кэтриона подумай о чем-нибудь другом! О деле, ради которого ты здесь, о шкатулке, о Крэде, наконец!
Если со Зверем и печатью скоро всё станет понятно, то убийство Крэда и трех рыцарей Ирдиона — в этом она ещё не продвинулась ни на шаг. И самое время об этом подумать.
Она снова перебрала в уме обстоятельства этих убийств. Крэд, Алфред, Гаран, Зуар... Всех зарезали. Буква «А» написанная углем на стене. Ничего не тронуто. Никаких следов. И если верить Рикарду... если, конечно, верить... то убийц было двое, они вошли к Крэду, и он их как будто ждал. И он не сопротивлялся, даже попытки не сделал. Возможно, он их знал. Что они могли оставить там такого, из-за чего пришлось сжечь дом? Она же была там, могла это видеть. Но она ничего такого не помнила. Быть может, стоит расспросить Рикарда? Может, он видел что-то ещё?
Хотя опять Рикард! Она же решила держаться на расстоянии!
В предыдущих случаях поджога не было. Ей бы хоть одну вещь убийцы... Нужно ещё раз изучить бумаги Крэда и попробовать понять, что он в них искал.
Они миновали очередную айяаррскую заставу и к вечеру, когда солнце уже скрылось за вершинами гор, а глубокие тени легли в ущелья, они наконец-то выехали на последний перевал.
Их встретил большой белый драйг со статуей ибекса наверху, и Нэйдар, приложив к сердцу руку, затем к драйгу и снова к сердцу, указал на город, лежащий в долине:
— Лааре.
«Лишь камень тверд» — гласила надпись на драйге.
Дорога вела вниз меж цветущих осенних азалий, розовых и лиловых, и ниже через лес среди магнолий и кедров, и когда поздний вечер зажег на небе первые яркие звезды, они въехали в город. Один из айяарров развернул штандарт Туров — на желтом фоне красный бык с чашей соли на спине. Их пропустила городская застава, и по длинному мосту, освещенному странными желтыми камнями, они подъехали к замку.
Осенний вечер был всё ещё наполнен теплом и едва уловимым запахом дыма от горящей листвы, ворота отворились, и Кэтриона, запрокинув голову, стала рассматривать замок. Столь величественного и прекрасного сооружения ей видеть прежде не доводилось. Его башни и ажурные мосты, арки и галереи, чуть подсвеченные тут и там камнями или факелами, казались сейчас одним цельным куском камня, проступившим сквозь тьму. Его очертания на более светлом фоне неба говорили о том, что замок поистине огромен. И это место сама суть прайда Ибекс — его сердце.
«Лишь камень тверд».
И в самом деле...
Их встретили радушно, и высокая худая женщина в синем чепце, прихватив большой фонарь, повела их за собой в одну из башен внутреннего двора.
— Утром завтра эфе Эйгер вас примет, — сказала она.
Шла, деловито указывая на комнаты и небольшой зал с камином:
— Ужин накрыт здесь. Кто желает помыться с дороги, Айра проводит.
Кэтриона желала. Она вообще желала упасть в тёплую воду и заснуть в ней, если бы такое вообще было возможно. Только сейчас она поняла, насколько устала.
Итак, она в Лааре.
Прошлась по комнате, которую ей любезно предоставили.
Камин пылал ярко, слева и справа кресла, и дрова в большой корзине. Огромная, почти королевская кровать, над которой балдахин из зеленой ткани и лёгкие занавеси по бокам. Комод, столик, зеркало и светильники. Четыре окна образуют эркер, укрытый портьерами, и рядом кушетка, а внизу под окнами где-то в темноте — ущелье, в котором едва слышно шумит река.
Кэтриона упала на кровать, раскинув руки.
— Боги, как же хорошо! — воскликнула вслух.
Айяарры заботливо принесли её вещи и сложили на сундук у входа. Но прежде, чем пойти помыться, переодеться и спускаться к ужину, Кэтриона закрыла глаза и погрузилась в Дэйю.
Она должна увидеть место, где лежит печать.
Но...
Поисковая нить распалась.
Рассыпалась на тысячи тлеющих углей, образовав огромное пепелище позади замка. Чёрная трава, чёрные деревья, чёрная земля. Угли мерцают и пульсируют алым, и их так много! Целое поле.
Вернее, лес.
Чёрный лес стоит, воздев кверху обугленные руки-ветви...
В призрачном свете Дэйи под ним шевелится черная трава, хотя ветра нет, и корни деревьев торчат из неё петлями. И не корни — щупальца. А земля и не земля вовсе, под её обугленной запекшейся коркой зыбко — стоит наступить, и нога медленно погружается в пепел, словно в болото, и оно утаскивает тебя вниз, и корни-щупальца сразу оживают, тянутся жадно...
Кэтриона поспешно отдернула ногу.
Это граница между мирами — Врата в Дэйю. И они сейчас открыты.
Грань мира здесь так тонка, что видеть Дэйю можно даже без погружения.
Но где же печать?
Пепелище огромное, оно размером, наверное, с этот город, что лежит за окнами замка, и идти туда Кэтриона не рискнет. Никаких сил ей не хватит, чтобы вернуться оттуда.
Проклятье! Такого она точно не ожидала...
Она встала и подошла к окну, глядя туда, где в туманных полях Дэйи скрывались Врата.
Ночь, полная ярких звезд, раскинулась над ущельем, а на той стороне ничего не видно, лишь граница леса — более темная неровная линия отделяла небо от земли.
Что же там такое, в этом лесу? И как ей теперь найти то, что она ищет?
Печать точно там, потому и Врата открыты. Неужели лаарцы не знают об этом? Или знают? Только, если знают, почему ничего не сделали до сих пор? Или, быть может, они сами открыли Врата? Но зачем? Выпускать Зверя? Возможно, ведь идет война...
И кто эта женщина в голубом платье?
Вопросов было больше, чем ответов. И ей нужен кто-то, кто ответит на них. Может, поговорить с верховным джартом Ибексов? Сказать, кто она. Ну, а если они сделали это сами? Тогда...
Тогда она может отсюда и не вернуться.
— Проклятье!
Она решит завтра. Сегодня ей нужно отдохнуть. Туры планировали остаться тут на пять дней, так что время у неё есть.
Она вернулась из купален, села на кровать и достала шкатулку.
Может быть, попробовать подобрать слово? Если Рикард прав и шкатулка открывается словом, ведь можно попытаться. Она принадлежала девочке, много ли у девочек заветных слов?
Она села в кресло, напротив камина, вытянула ноги к огню и, положив шкатулку на колени, накрыла руками.
«…Спрячь это! И беги! Так быстро, как только сможешь! И не возвращайся!».
Шёпот матери, взволнованный и горячий, почти обжигает лицо. Она сует в руки девочки сверток — тряпицу вытертого красного бархата, и подталкивает её в спину.
Чья-то рука хватает её за плечо, но она впивается в неё зубами, вырывается и бежит. За ней гонятся с криками и проклятьями, но разве они смогут догнать её в хитросплетении дворов и улиц Рыбацкого квартала?
Она прячет сверток в тайник, тот, в котором хранит свои нехитрые украшения, деньги, вырученные за танец, и рыболовные крючки. Мама сказала ей не возвращаться, но разве она оставит её одну? 1439f7c
И она мчится обратно, не разбирая дороги, не смотря под ноги, не замечая грязных луж и пятен помоев...
Их дом уже горит. Огонь лижет небо дымным языком, трещит и шипит дерево, люди стоят вдалеке, но никто не пытается его тушить.
Она видит храмовников в белых плащах, в сапогах со шпорами, кольчугах и перчатках с крагами, на каждой из которых голова сокола. Бутыли с огнем, и мать в крови, связанную, лежащую прямо в пыли у их ног.
Он подошел сзади, она не слышала, завороженная танцующим пламенем...
— Вот ты где, маленькая тварь! Зуар! Держи её!
Ей заломили руки за спину и связали, хоть она и пыталась отбиваться, но куда ей против двух рыцарей!
— Крэд? Вот твоя птаха, поймалась! Куда её теперь, в Ирдион?
— Нет, сначала в Обитель Тары. Пусть подержат её там несколько дней. И глаз с неё не спускать. Скажи, пусть запрут в подвале каком-нибудь. Я вернусь за ней, как всё уляжется.