Глава 19. Лучший способ остудить голову
В дверь кто-то тихо постучал.
Было темно. Вечер уже сменился ночью, приходила служанка, разожгла камин и светильники по углам. А Кэтриона лежала, свернувшись на кровати клубочком, и её лихорадило. Голова, разболевшаяся днем, сейчас просто пылала, охваченная стальным пульсирующим обручем, на неё накатывали волны жара, и всё было почти как тогда, когда ведьма Эрионн держала Кэтриону в своей башне.
Что с ней такое?
Она пролежала так полдня, почти до ночи, отказавшись от ужина, и временами проваливаясь в забытьё. И ей снились странные сны...
Обрывки чужих воспоминаний смешивались с видениями о девочке, танцующей вайху, и кружились в её голове в каком-то немыслимом калейдоскопе. И она внезапно оказывалась в Дэйе и видела себя ласточкой, летящей по сумрачным полям. Видела Рыбацкий квартал Рокны, переплетение кривых переулков, застроенных лачугами, рынок с лужами тухлой воды меж торговых рядов, корзины с рыбой и моллюсками, оборванных детей, прятавшихся в старых каменоломнях и под акведуками от дождя и ветра. Танец огня под мостом, который медленно превращался в пожар, поглотивший её дом, рыцарей Ордена, крики толпы и слышала биение собственного сердца. Она видела Зверя с глазами, полными огня, он мчался по сумрачным полям за маленькой черной птичкой и превращался внезапно в Крэда, который гнался за босой девочкой по грязным улицам города. И она была то собой, а рядом бежали Колючка и Чиж, то девочкой, танцующей вайху, то ласточкой среди туманных лесов Дэйи...
Она бредила и металась на кровати, чувствуя, как огонь ширится и сжигает её изнутри.
Это всё Врата! Они слишком близко. И Зверь слишком близко. Она слышит его жаркое дыхание...
И где-то на грани затуманенного болью сознания она понимала — ей нужно бежать отсюда.
Когда-то ведьма Эрионн говорила:
— Нельзя слишком долго быть в Сумрачном мире — однажды ты потеряешь связь с реальностью и не найдешь пути назад. Нельзя смотреть тварям в глаза — они запомнят тебя, они будут тебя искать и однажды придут за тобой. Нельзя верить всему, что ты видишь в Дэйе, иначе однажды ты будешь видеть не то, что есть или было на самом деле, а то, что хочешь видеть. Дэйя, как паук, оплетающий тебя паутиной медленно и верно, и, как паук, она выпьет тебя досуха... Посмотри на меня...
Эрионн была страшной. Сквозь серый пергамент кожи, который даже щедрое ирдионское солнце не могло покрыть загаром, проступали острые ключицы. Тощие руки покрыты синими жгутами жил, а под ними кости — мышц совсем не осталось. Пальцы похожи на скрюченные птичьи лапы, дрожат, теребя край туники. Глаза провалились глубоко в озера чёрно-фиолетовых теней, и только огонь в них горит слишком ярко для обычного человека. И смотреть в эти глаза совсем не хочется...
— ...ты думаешь, я всегда была такой? Нет, дитя, когда-то я была красивой. Молодой. Но Дэйя забирает из тебя всё по капле, оставляя только безумие...
— Я не хочу быть такой... Не хочу...
Шептала она, сталкивая на пол одеяла и подушки...
Почему так жарко?
Совсем, как тогда, когда она была в Чёрной Пади, совсем как тогда, когда за ней гнался Зверь.
У неё есть крылья. Огненные крылья. И она может летать...
И если распахнуть окно, встать на подоконник и вдохнуть свежего ветра, набрать воздуха в грудь и взмахнуть ими, взлететь над ущельем, над этим треклятым пепелищем, тогда ей будет не так жарко...
Она же ласточка, она умеет летать, а жар осыплется с перьев дождём, нужно только...
...распахнуть окно...
...пол такой прохладный и она идет босыми ногами...
...створки поддались, и ступни легко встают на гранитный подоконник ...
...внизу шумит река, и осенняя ночь дышит в лицо холодным северным ветром...
...звезд не видно, небо сковано тучами...
Она взмахнула крыльями. С них течет жидкий огонь, и она должна им поделиться...
— Кэтриона?
Кто-то вошел.
— Кэтриона? Ты спишь? Ты не пришла на ужин... Я принес тебе вина...
Голос Рикарда откуда-то издалека. Что-то зазвенело, падая и разбиваясь.
— Демоны Ашша!
Она вскинула руки, хотела шагнуть навстречу ветру, чтобы он забрал этот жар и боль, упасть камнем вниз и взмыть над ущельем вверх на своих стремительных крыльях...
Но чья-то рука перехватила её за талию и с силой дёрнула внутрь.
— Да что же ты такое творишь? Совсем спятила! — воскликнул Рикард.
Они упали на пол, на ковер из оленьих шкур.
— Пусти!
— Даже не думай!
— Пусти! Я должна! Мне жарко...
— Да ты вся горишь!
— Мне нужно туда... Пусти...
Она шептала хрипло, пытаясь вырваться, но Рикард прижал её к полу.
— Боги! Кэтриона? Опять? — подхватил на руки, хоть она и билась, как пойманная в силки птица, и отнес на кровать. — Что с тобой? Что с тобой такое?! — он почти кричал, тряс её за плечи.
...не останавливай меня...
...ей нужно встать в центре комнаты... взмахнуть крыльями... музыка придет сама...
...жар превратится в жидкий огонь, в золото и свет...
...ей нужно просто танцевать...
...и огонь сам уйдет, разлетится каплями с её крыльев...
...кто-то вокруг впитает его в себя...
...все эти люди, деревья, стены моста...
...и ей станет легче...
— Я должна танцевать, — шептала она.
...а перед ней вереница жадных лиц — дети, работающие на хромого Брайзза, проститутки, калеки, нищие, а за ними осклизлая кладка изнанки моста, покрытая белесыми разводами соли...
— Демоны Ашша! Кэтриона! Кэти! Кэти...
Лица вдруг стали растворяться, и сквозь них проступили очертания балдахина над кроватью, трепетавшие на ветру портьеры и тёмный провал распахнутого окна. И лицо Рикарда так близко. Его ладонь гладила её лоб и щёки, пальцы касались шеи...
Где она? Где? Что из того, что она видит, правда?
— Кэти?
— Как жарко...
— Я помогу тебе...
Его ладонь на её лице такая прохладная...
— ...и можешь убить меня потом, — прошептал он, притянул её к себе рывком, прижимаясь губами к её губам.
О нет.. Ей нельзя… Это порождает привязанность… Нельзя целоваться в губы…
Но этот поцелуй полный нежности... Прохлада на лице... Его ладонь на её щеке... И это ласковое «Кэти»... такое знакомое, заставляющее падать куда-то в солнечный свет, в ощущение счастья.
...как приятно...
...и как мало! Ещё! Пожалуйста! Только не отпускай...
Её руки сами скользнули по плечам, по шее, запутались в его волосах, притягивая к себе, и губы ответили настойчиво и страстно, и просили ещё и ещё, сводя его с ума...
Она прижалась к нему всем телом, и Рикард удерживал её за талию одной рукой, хрипло шептал её имя, перемежая его поцелуями...
— Кэти... Кэти...
Она отдавала свой огонь и падала куда-то, словно в огромное прохладное небо...
Жар уходил, и видения исчезали, покрывались серым туманом, отступая куда-то вдаль, становились нереальны. А реальным стал Рикард, его объятья, губы, прикосновения и хриплый шёпот...
— Кэти...
А потом всё погасло…
***
Рикард остановил себя неимоверным усилием воли, когда понял, что целует уже её шею и губы скользят ниже, а пальцы стягивают с плеча тонкий шелк рубашки. Он прижал Кэтриону к себе, зарывшись лицом в волосы, вдыхая её запах и чувствуя, что она больше не горит, как факел.
Она обмякла, наконец, в его руках, и прошептала...
— Спасибо...
...и уснула, прижавшись щекой к его плечу.
Он уложил её на подушку, а сам встал и отошел к распахнутому окну.
Пылало лицо, и губы, и сердце стучало, как сумасшедшее. И казалось, он сейчас может сломать руками гранитный подоконник, столько силы было в них, только пальцы всё ещё дрожали.
Он посмотрел вниз, туда, где в темноте шумела река, и на мгновенье представил, что Кэтриона могла бы шагнуть в пропасть, появись он чуть позже.
Наверное, он шагнул бы следом.
Потому что, кажется, сегодня он окончательно потерял себя.
Рикард положил руки на холодный гранит и подставил лицо северному ветру, пытаясь успокоить взбунтовавшееся тело.
Что ему делать теперь?
Это она. Она. Его Кэти. Сомнений почти не осталось. Но он не понимал только одного — как такое вообще возможно? Она осталась жива в том пожаре? Храмовники увозили только его отца — он видел это, прячась в самшитовом фигурном саду. И если это она — почему она его не помнит? Почему она его не узнает? Она как будто другой человек, но в то же время это она. Она...
— Я должна танцевать...
Шторы задернуты, и мама сидит на низком диване. В комнате полумрак, слуг отпустили, никто не должен видеть. Даже Рикард. Но он прячется в соседней комнате, оставив дверь приоткрытой совсем чуть-чуть.
Его сестра стоит в центре комнаты, вскинув и перекрестив руки. И музыка приходит откуда-то сама... Светящееся облако вокруг неё разгорается и начинается танец. И это даже не танец. Ему трудно понять, что это такое, но его переполняет восторг. Он видит уже не сестру, а огненный вихрь и птицу в центре, сотканную из алого с золотым, с крыльев которой разлетается каплями сила. И несколько капель касаются его лица и проникают под кожу. Кожа горит и ему кажется, что он может сесть на коня и скакать весь день без устали, или дойти пешком до моря, или обнять весь мир. И этот восторг ни с чем не сравним.
А потом мама выходит и улыбается. Ей гораздо лучше. И на её щеках снова румянец — скоро у отца день рожденья и у неё столько забот! И она смеется весело, совсем как раньше, когда она ещё была здорова...
Когда Рикард вошел сюда вечером, Кэтриона стояла вот так же, вскинув и перекрестив руки, словно собиралась танцевать над этой пропастью.
Так кто же она такая?
Завтра он обязательно это узнает.
Рикард запер окно и задернул портьеры, посидел ещё немного в кресле. Кэтриона спала. Он дотронулся до её лба. Жар ушел, и сон её был тих и спокоен, он вышел и тихо притворил за собой дверь.
***
Двери из красного дерева с резным орнаментом чуть прикрыты, на одной створке солнце, на другой луна...
Из-за дверей обрывки голосов. Мама снова ругается с дедушкой Асимом.
— Нет! Нет! Я не позволю! Лучше убей меня сразу! — кричит мама.
— Ты глупая женщина, — а голос дедушки наоборот спокойный.
Он всегда спокойный. Почему мама так на него кричит?
Дедушка её любит. Он всегда приходит тихо, бесшумно ступая бархатными туфлями по коврам, на нём зелёный парчовый халат и шелковая рубаха, и пахнет он хорошо — благовониями и гвоздикой.
Он слушает её истории и обязательно приносит подарки. В прошлый раз он подарил ей белого пони. С длинной гривой, украшенной розовыми лентам, с расшитой узорами попоной и золочеными копытами. А ещё красивое седло, скамейку и даже грума — мальчишку-верра, чёрного, как головешка и одетого в индиговый шелк.
— Ты не посмеешь! Ты не заберешь её у меня! — кричит мама всё громче.
— Ты совсем обезумела, как я вижу. Я заберу её. И сегодня же! И твоя глупость тому виной. И тебе лучше начать вести себя скромнее, если не хочешь отправиться в башню! Зря я не сделал этого раньше, — голос дедушки словно острое лезвие разрезает мамин крик, и она замолкает.
Он появляется сразу же, аккуратно притворяя за собой дверь. Кожа у него загорелая, и лысая голова покрыта каплями пота. Глаза, подведенные чёрным, смотрят пронзительно, и когда он не улыбается, его лицо выглядит строгим. Но он улыбается ей, как и всегда, протягивает руку и говорит мягким, как бархат, голосом:
— Идем, душа моя. Ты знаешь, что я привез тебе из Наффира? Райских птиц. Ты должна на них посмотреть.
И девочка доверчиво берет его за руку, переспрашивая:
— Они красивые?
— Очень! Сама сейчас увидишь.
В саду жарко, фонтан тихо журчит, и по обе стороны от дорожки цветут гибискусы и розы, а где-то вверху покачиваются пальмы под полуденным солнцем. Птиц поселили в саду, рядом с её домиком для игр.
Они и правда красивые. Фиолетовые, голубые и розовые с длинными хвостами ажурных перьев. Ленивые и неспешные, прыгают с жердочки на жердочку и клюют корм. Вот и попугаи у нее такие же, сидят весь день, чешут друг другу головы да передразнивают кого-нибудь.
Дедушка старался, и она не будет его огорчать...
Но ей нравятся совсем другие птицы... Стремительные и быстрые, те, что чертят небо над садом и её домиком, те, которым подвластен бесконечный простор.
Ласточки и стрижи.
Как бы она хотела быть такой же стремительной и быстрой, способной взлететь так высоко...
Однажды после сильной бури одна из этих птиц попала в её домик. И дедушка сказал тогда, что на землю этим птицам нельзя, с неё они никогда не смогут взлететь. Она взяла эту птицу на руки — совсем крошечные лапки, которые не могут стоять на земле, но огромные сильные крылья, чёрные глаза-бусины и сердце бьется быстро-быстро. А на груди алое пятно.
— Это ласточка?
— Нет, это наффирский стриж, — сказал тогда дедушка, — видишь какие у него длинные крылья? Если хочешь, чтобы он полетел — подбрось его в воздух.
Она подбросила изо всех сил.
— Лети...
И он расправил крылья, взметнулся вверх, прочертив дугу над садом, и исчез где-то в бескрайней синеве...
В эту ночь девочку отводят спать в другую комнату. И почему-то на ночь запирают дверь. И мама не приходит поцеловать её перед сном. Девочка сидит на кровати в темноте, обняв колени руками, и не может заснуть.
Мама появляется среди ночи.
Через окно.
— Тихо, милая! — шепчет она. — Ты должна пойти со мной.
— Ночью? Куда? — удивляется девочка. — Почему ты входишь через окно?
— Это такая игра, только вести себя нужно очень тихо. Ты же хотела посмотреть корабли?
Мама выглядит странно. Она не в длинном шелковом платье, не в парче, не в изящных туфлях. На ней тюрбан, сколотый спереди медной булавкой, и юбка, подхваченная широким поясом — в каких торговки пряностями стоят на улицах. Но раз это игра...
Иногда они играли, переодеваясь в других людей. И даже ездили на представления.
Девочка собирается и идет за ней, перелезает через подоконник. Внизу их ждет мужчина, закутанный в черный плащ, и лошади. И они едут куда-то верхом в неудобном седле, спешно погоняя коней.
Девочка дремлет, обнимая мать за талию.
— Приехали!
Лошади останавливаются, и мужчина помогает им спуститься.
Девочка протирает кулаками глаза. Впереди море. Рассвет едва брезжит, окрашивая свинцовую воду розовыми пятнами, а в гавани, плавно покачиваясь на воде, стоит множество кораблей под красными парусами.
Они поднимаются на борт одного из них, украшенного головой дракона, и прячутся в его тёмном нутре. Там плохо пахнет тухлой водой и рыбой, сырой пенькой, гнилым деревом и ещё чем-то отвратительным до тошноты. Но они сидят тихо, прикрывшись куском парусины, среди деревянных бочек и ящиков. В трюме темно...
— Отчаливай! — кричит кто-то.
С шумом что-то падает в воду, огромное тело корабля натужено скрипит, покачивается и, переваливаясь с борта на борт, начинает нехотя двигаться. И девочка засыпает у матери на руках под это мерное покачивание.
— Найрэ? Госпожа? — кто-то стучал в дверь.
Кэтриона открыла глаза и резко села кровати.
Сон. Это был всего лишь сон. Снова сон из шкатулки.
— Госпожа? Скоро полдень и обед...
В комнату заглянула Айра, всплеснула руками.
— Ой, я всё сейчас уберу!
На полу лежала разбитая глиняная бутылка, и в комнате запах вина. Камин давно погас, а её постель выглядит так, словно её крутили на мельничном колесе.
Что с ней вчера было?
Головная боль. Жар. Странные видения. Но сегодня ничего не осталось.
Ей всё это приснилось?
Нет. Не всё.
Рикард...
Он был здесь... окно... танец... поцелуи...
Святая Миеле!
Кэтриона прижала ладони к лицу и почувствовала, как кровь приливает к щекам.
Как она могла?!
Айра распахнула портьеры и створки окна, впуская сырой прохладный воздух. На улице шел дождь.
— Я сейчас камин растоплю, — служанка быстро собрала осколки и вышла.
В комнате потянуло сквозняком.
Но Кэтрионе не было холодно. Она встала, прошла босыми ногами по каменному полу и выглянула в окно. Пропасть, внизу которой узкой лентой вьётся река, прорезавшая себе путь среди скал. Ветви можжевельника в россыпи сизых ягод и капель воды, бисер дождя висит на нитях мха, ветвях сосен и паутине. И где-то внизу на уступах сидят мокрые галки, а над ними северный ветер гонит низкие тучи, временами накрывая серой пеленой верхние этажи башен замка.
И она хотела вчера шагнуть в эту пропасть! И шагнула, если бы Рикард её не остановил...
Дэйя сводит её с ума. И эти Врата, которые совсем рядом, только шагни. Это они звали её ночью. Нельзя больше оставаться здесь! Завтра утром она должна уехать!
Но как только первое потрясение ушло, мысли опять вернулись к Рикарду, и она снова почувствовала, как пылают щёки.
Как она будет смотреть ему в глаза?
...вспоминая его прикосновения...
Почему она набросилась на него с поцелуями?
...и она до сих пор ощущает их на губах...
Почему её до сих пор лихорадит, стоит только вспомнить, как он её обнимал? Как его губы касались её шеи, как пальцы ласкали кожу…
...ей это нравилось и она снова этого хочет...
Он — шпион королевы, он не друг ей, и они по разные стороны. И, слава Богам, он не знает, кто она такая! Нет! Нет! Ей лучше держаться от него подальше, избегать его всеми силами, быть холодной и сделать вид, что она ничего не помнит. Как тогда, в Чёрной Пади.
Нужно скорее прочесть книгу, и больше её здесь ничего не будет удерживать. Завтра же нужно уехать отсюда!
Только вот сегодняшний сон...
Она поспешно достала из сумки шкатулку и села кровать, обхватив руками колени. Шкатулка всё ещё была заперта.
Девочка, танцующая вайху...
Прекрасный дом и сад. Дедушка Ассим — первое лицо, которое она смогла разглядеть в этих видениях, город среди пустыни, корабли с красными парусами... и наффирский стриж.
Маленькая птичка с алым пятном на груди. Та самая, которой она видела себя в Дэйе.
Что всё это значит? Неужели она, как ведьма Эрионн, начинает сходить с ума и видеть в Дэйе не то, что было, а то, что хочет видеть? Дэйя чувствует желания и отражает их... Так неужели она так отчаянно хочет вспомнить своё прошлое, что готова слепить его из чьих-то чужих воспоминаний? Из воспоминаний разных людей? Почему ей кажется, что все эти воспоминания её?
— Утка в яйце, а яйцо в треклятом зайце! Да сколько же можно! — пробормотала Кэтриона, сжимая шкатулку. — Если ты не откроешься сегодня, я сожгу тебя в камине!
Ей не нужны больше эти видения!
Она не хочет сойти с ума.
***
Она его избегает... Это же яснее ясного!
Дождь утих, и вечер лег на Лааре серой пеленой низких облаков. В большом зале горел камин и множество светильников. Служанки в дальнем конце накрывали праздничный ужин. К вечеру приехал Дитамар — младший брат эфе Эйгера, и всё завертелось. Из подвала принесли бутылки, явились музыканты и Нэйдар ходил довольный, похлопывая себя по поясу, где висел кхандагр.
— Сегодня я покажу этому выскочке, что такое настоящая сила, — бормотал он, то и дело поправляя ремень.
Как оказалось, Нэйдар жаждал реванша за свой прошлый проигрыш Дитамару. Но, глядя на его соперника, Рикард и медной леи не поставил бы на Нэйдара.
Где Кэтриона?
Служанки сказали, что она проснулась около полудня. Но весь остаток дня её комната была заперта, она не спустилась к обеду, он заметил её на галерее, ведущей в библиотеку, но едва она увидела, как он махнул рукой, тут же отступила назад на лестницу и исчезла.
Она прячется от него...
Он был в ярости. На себя, на неё, на весь мир. На то странное непонятное чувство, которое поселилось внутри. На свой страх... Он боялся за неё теперь. Он боялся, что она может снова сгореть, снова шагнуть в пропасть, боги знают, что ещё может с ней случиться! А его в этот момент не будет рядом.
Потому что она не хочет его видеть...
И он почти ненавидел её за это. За то, что он отчаянно жаждет с ней поговорить и узнать, наконец, всю правду, а она прячется от него.
Вот же глупая девчонка! Она не боится быть раненой или убитой, зато больше всего на свете она боится доверия.
Именно такой она и была. Его Кэти...
Завтра они возвращаются. И что будет дальше? Она снова исчезнет? Обрушив ему на голову весь мир, вычеркнув все эти годы тренировок и оставив его снова с разбитым сердцем?
Ну уж нет! В этот раз он не позволит такому случиться!
В центре зала лаарцы и Туры стали в большой круг, пришел палмеро с барабаном и начал отстукивать ритм. Нэйдар и Дитамар, сняв рубахи и вооружившись кхандагарами, вышли в центр, и бой начался.
Дитамар был похож на тигра, уверенного в себе и собственной победе, наслаждающегося тем, что жертва не понимает, что обречена. Он скользил по краю круга, делая молниеносные броски и выпады, падая и перекатываясь, припадая к полу. Он играл на публику, стремясь к красоте движений, и только его взгляд, прикованный к Нэйдару, не отпускающий соперника ни на мгновенье, говорил о том, что эта игра — лишь игра. А внутри него живет зверь, всегда готовый к единственному смертельному броску.
По сравнению с ним Нэйдар был больше похож на буйвола. Красный и потный, он бросался с недюжинной силой, но Дитамар всегда уходил от удара. Они кружили — буйвол и тигр, и с каждым разом лезвие Дитамара подбиралось всё ближе и ближе к противнику. Палмеро выстукивал ритм на барабане и бой уже подходил к концу, алые полосы краски на теле Нэйдара указывали на те раны, которые нанес бы нож-коготь, будь он настоящим. И этих полос было достаточно, чтобы понимать, что упрямый Тур давно лежал бы в луже крови. Последний бросок — и алая полоса прошла по горлу Нэйдара. Палмеро остановился, и стоящие вокруг лаарцы бурно зааплодировали.
В этот момент Рикард и увидел Кэтриону.
Она стояла на галерее, на верхней ступеньке лестницы, и сдержанно хлопала в ладоши. В церемониальном зафаринском платье, с уложенными волосами, совсем такая, как тогда на маскараде. Недоступная, далекая и прекрасная.
— Боги сделали этот день ещё лучше, чем я мог надеяться! — воскликнул Дитамар, развел руки в стороны и направился навстречу Кэтрионе. — Они, наконец-то, послали луч солнца в это мрачное место!
Глаза его наполнились янтарной желтизной, и он вытер лоб тыльной стороной ладони. Подошел, остановившись у подножья лестницы, протянул ей руку и поцеловал галантным поцелуем.
— Надеюсь, найрэ Кэтриону не слишком смутит мой несколько неподобающий вид? Я бы надел фрак, если бы знал, что вы почтите этот обед своим присутствием.
Кэтриона улыбнулась.
— Не стоит извинений, да и фрак бы испортил это красивое зрелище. Надо отдать вам должное, бой был превосходный.
Дитамар слегка прищурился.
— Надеюсь, найрэ сказала это не из вежливости?
— Если бы вы плохо владели кхандгаром, уж поверьте, я не стала бы вас хвалить, — улыбнулась она ему снова.
— Это заставляет меня вдвойне сожалеть о том, что я приехал лишь сегодня. Но надеюсь весь этот вечер наслаждаться вашим обществом в полной мере.
Глаза Дитамара стали точь-в-точь глазами льва, смотрящего на свою добычу. И Рикард заметил, как жадно и пристально Дитамар вглядывался в лицо Кэтрионы. Он смотрел на неё так внимательно и так странно, словно пытался уловить что-то ему знакомое.
И рука Рикарда непроизвольно легла на рукоять кинжала. В это мгновенье он уже всеми фибрами души ненавидел заносчивого лаарца.
— Мы не могли с вами раньше встречаться? — спросил Дитамар, ведя её за руку через зал.
— О, я бы запомнила такую встречу! — снова улыбнулась Кэтриона.
— Собственно, вы правы, я бы тоже её запомнил, — задумчиво произнес Дитамар. — Но всё же у меня есть ощущение, что я вас где-то видел.
— Едва ли такое возможно, если только вы не частый гость в Южных городах, к примеру, в Зафарине.
— О, Каменная Дева! Я пропустил в жизни самое главное — я никогда не был в Зафарине! — воскликнул Дитамар с притворным возмущением. — Если бы я только знал, какие бриллианты там можно встретить, я бы бросил к Дуарху это мрачное место и отправился бы к вам, найрэ Кэтриона. Впрочем, это никогда не поздно сделать, ведь так?
— Всё возможно.
Они прошли через большой зал к обеденному столу, который был уже накрыт. Дитамар отодвинул стул рядом со своим местом, усадил Кэтриону и, наклонившись, произнес с поклоном:
— Я покину вас ненадолго. За этим столом слишком много лишних глаз, чтобы я чувствовал себя уютно, сидя полуголым напротив столь прекрасной дамы. Как и дама, я полагаю.
— Это весьма благоразумно, — снова усмехнулась Кэтриона.
Рикард сел за стол, и их взгляды встретились.
Помнит ли она о вчерашнем?
И её взгляд на мгновенье полыхнул и обжег.
Она кивнула ему сдержанно и тут же отвернулась, спросив о чём-то мэтра Альда.
Помнит. Но... не хочет помнить... Почему?
Этот ужин был самой большой пыткой, какую только мог помнить Рикард.
Вернулся Дитамар и сел во главе стола.
— Попробуйте, найрэ, это лучшее вино из Шерба, специально для вас. Пожалуй, сегодня вечером мы сможем устроить небольшой праздник, вы ведь не против? Этому мрачному месту давно не хватает хорошей попойки.
Он делал ей комплименты, шептал что-то, наклоняясь почти к самому уху, и она смеялась...
Запрокидывала голову и смеялась искренне и заразительно. Она флиртовала с ним отчаянно и пила вино. Была такой красивой. Пылала, словно костер. И не смотрела на Рикарда...
Лишь один раз их взгляды снова пересеклись, и в её глазах было что-то, возможно... сожаление?
О том, что было вчера? Демоны Ашша!
Он бы убил Дитамара. Прямо здесь. Сломал бы ему шею, лишь бы не видеть его, склонившимся к её плечу...
Лишь бы не видеть его губы, шепчущие что-то ей на ухо...
— ...мэтр Альд был весьма высокого мнения о твоих талантах...
Они уже отбросили коринтийские приличия и перешли на «ты».
— ...в тебе горит огонь...
— ...если твое умение владеть шемширом хотя бы наполовину равно твоей красоте, я уже в тебя влюблен...
— ...закончим войну, и я приеду в Зафарин...
Рикард не мог есть.
Она ведь делает это специально. Зачем?
Хочет его оттолкнуть? Но зачем?
Зачем её этот заносчивый лаарец с глазами голодного льва?
Он понимал, что этот яд внутри — ревность. Но всё, чему его учили в Храме Бога ночи, не помогало от этого врага. И он ничего не мог с собой поделать, сидя за столом и переполняясь ненавистью к хозяину дома и к себе.
Почему он не встанет из-за стола и просто не уедет? Он выполнил задание королевы, дождь кончился, его ничто больше здесь не держит.
Но он не мог. Не мог оторвать глаз от Кэтрионы, не мог не думать о вчерашнем, и не мог заставить себя не чувствовать этой ненависти и боли. Не мог уйти. И ненавидел себя за это ещё больше.
Они танцевали. И рука Дитамара прижимала к себе Кэтриону слишком уверенно и властно, и смотрел он так, словно она уже принадлежала ему.
А ей это нравилось.
И Рикард не мог пить. Вино осталось нетронутым. Сейчас то, что он чувствовал, заглушило даже ненависть, которую он испытывал к белым плащам. Он терпеливо ждал.
Чего?
Танец закончился, они снова сели за стол, и он слышал обрывки разговора, глядя на свое отражение в большой ониксовой вазе.
— ...и ты не боялась путешествовать одна? — Дитамар сел ещё ближе к Кэтрионе.
— Разве я была одна? — ответила она лукаво.
— Ах да, твой верный пес, — Дитамар усмехнулся, и их взгляды с Рикардом встретились, — он и сейчас смотрит на меня так, словно собирается перерезать мне горло и выбирает место получше. Впрочем, для пса это хорошее качество. Хотя в моем случае бесполезное — вряд ли твой пес смог бы защитить от моего кхандгара.
— При всем уважении к хозяевам дома, но я бы на вашем месте не говорил так уверенно, — ответил Рикард с ледяным спокойствием.
— Вот как? — Дитамар откинулся в кресле, и глаза его снова налились янтарной желтизной. — Я задел профессиональную гордость? Не стоит, право, я не дерусь с заведомо слабым противником.
— По предыдущему бою у меня сложилось обратное впечатление, — Рикард отодвинул хрустальный бокал, в котором вино осталось нетронутым, — а то, что твой противник слаб, всегда придает ложное ощущение всемогущества. И пьянит не хуже вина, верно?
Дитамар прищурился, и его лицо оставалось непроницаемым несколько мгновений.
— Верно, — наконец, произнес он, постукивая пальцами по поручню кресла, — но найти равного всегда непросто среди огромного количества выскочек, умеющих драться лишь до первой крови. И мнящих себя профессионалами.
— Смотря где искать. Если среди тех, чьей профессией является торговля, то согласен — это бессмысленные поиски, - Рикард тоже откинулся на спинку стула.
За столом повисла тишина.
— У нас говорят: можешь научить — учи, и если торговец жаждет науки боя, что ж, я не против проучить его, — ответил Дитамар, не сводя с Рикарда глаз.
— А у нас говорят: дурака учить — только портить. И драться с дураком добровольно может только ещё больший дурак.
Тишина в комнате уже почти звенела, лишь дрова потрескивали в камине.
— На что у нас говорят, что язык дурака всегда доведет до драки, — Дитамар подался вперед.
— Зато подраться — это лучший способ остудить голову.
— На каком оружии? — Дитамар встал.
— Предоставлю выбор хозяину дома, — Рикард тоже встал.
— Кхандгар? — Дитамар отшвырнул камзол.
— Пожалуй.
— Какие правила?
— Без правил. (3303c)
Рикард увидел бледное лицо Кэтрионы и её горящие глаза, которые почти умоляли его не делать этого. Она вскочила. Но он стянул рубаху, швырнул её на стул и вышел в центр зала.
Давно следовало это сделать.
— Ненавидишь меня? — произнес Дитамар, вставая напротив Рикарда в боевую стойку. — Это хорошо. Ненависть — хорошее блюдо.