Глава 24. Его история, её история
— Кто там в такой поздний час? — раздался голос из-за массивной деревянной двери, и небольшое окошко приоткрылось, но не сильно, видно было лишь фонарь с тусклой свечой внутри и контуры лица.
— Мне нужно поговорить с Настоятельницей Абертой.
— Кто её спрашивает?
— Передайте, что меня зовут Рикард. И я племянник Настоятельницы Ладдерис из Шерба. Скажите, что я тут с... женой, и нам нужна помощь.
— Ждите, — дверца захлопнулась.
— Это... Обитель Тары? — спросила шёпотом Кэтриона.
— Да, и тут нас точно никто искать не станет.
Они ехали долго. Было темно, и одни Боги знали, как Рикард видел дорогу. Кэтриона несколько раз проваливалась в забытьё, путая сон и явь, и ей казалось, что она вот-вот упадет с лошади, но её каждый раз удерживала рука Рикарда. Но в то же время ей хотелось, чтобы эта поездка никогда не закончилась. В темноте на пустой дороге вдали от всех, чувствуя спиной его тепло и крепкую руку на своей талии, она была почти счастлива.
И пусть Орден, печать, Зверь и всё остальное катятся к тварям в Дэйю!
Дверь распахнулась, и их пригласили внутрь.
Пока Рикард разговаривал с Настоятельницей, сестры отвели Кэтриону в лекарню, долго хлопотали над ней, обрабатывали рану и поили отваром. А потом оставили её в купальне.
Это было чудесно.
Кажется, единственное, о чем она сожалела перед тем, как Рошер собрался её убить, это о том, что после бешеной скачки по горам она так не могла толком помыться.
В купальне тепло и тихо журчит вода. Она горячая и бежит откуда-то из подземелий. Обители Тары всегда строили на горячих источниках. И пусть вода немного пахла железом, совсем как у Адды в Ирдионе, зато какое счастье лежать в ней недвижимо, чувствуя, как теплые струи омывают уставшее тело. Сестры набросали хвои и мяты и ещё каких-то трав, от которых клонило в сон и дышалось легко. И принесли кедровое мыло...
Как же мало нужно для счастья!
Кажется, она даже задремала.
— Ну, отдыхайте, не буду вам мешать, — разбудил её женский голос, раздавшийся из коридора.
А затем дверь открылась, и вошел Рикард, с кувшином горячего вина, двумя кружками и корзинкой груш.
— Что ты здесь делаешь? — воскликнула Кэтриона.
— То же, что и ты, собираюсь смыть с себя дорожную грязь.
— Прямо сейчас?!
— Ну, да.
Он быстро разделся, налил вина, нисколько не смущаясь, залез в большую каменную чашу с водой, в которой лежала Кэтриона, и протянул ей кружку.
— Это... Даже не знаю, что и сказать! — пробормотала она, почему-то смутившись, но кружку взяла.
— А что тут скажешь? Мы тут, вроде как, муж и жена, было бы странно мне караулить тебя под дверью. К тому же, насколько я помню, нам не в первой изображать супругов. Да и вообще... после всего, что с нами было, вид голого меня не должен тебя смущать, — он усмехнулся. — А вид голой тебя меня более чем устраивает! Или ты против?
Она открыла рот, чтобы что-нибудь возразить, но не нашла в голове ни одного подходящего аргумента. И вместо того, чтобы, как обычно, подшутить над ним и сказать, что она, конечно же, против, Кэтриона тихо ответила:
— Нет.
«Нектар правды», чтоб его! Он все ещё действует и не дает соврать, а Рикард знает и подтрунивает над ней!
Она снова смутилась и отхлебнула из кружки. Вино было сладким, сдобренным имбирем и гвоздикой, и ещё чем-то ароматным и незнакомым ей.
— И ты не принес с собой корзины со змеёй? Только груши? Последняя бутылка вина, распитая этим вечером, дорого мне встала, — произнесла она, чтобы сгладить нахлынувшее на неё смущение, глядя на Рикарда поверх кружки.
— Это потому, что ты сбежала от меня. Самым подлым образом. Ну и не будем напоминать о том, что Рошер - это твой... «дружок». Кажется, именно это слово ты очень любишь? — усмехнулся он.
— А ты действительно племянник Настоятельницы из Шерба или ты, как обычно, соврал?
Он намылил голову и произнес с закрытыми глазами, сидя в потеках пены, отчего показался Кэтрионе ужасно... милым.
— Я действительно племянник. Настоятельница Ладдерис — старшая сестра моей матери. А Настоятельница Аберта очень дружна с Ладдерис, и я даже её помню... кажется. Я вроде бы видел её в детстве... один раз. Но она хорошая добрая женщина, так что моя жалостливая история и фамильный перстень сделали свое дело.
— Твоя тетя — Настоятельница Обители? — удивилась Кэтриона.
— Да. Моему деду не повезло с дочерями. Одна вышла замуж против воли прайда, вторая, следуя её примеру, вообще сбежала с кахоле, а третья выбрала служение Богам. Говорили, что дед был просто в ярости.
Он плеснул воды в лицо, стёр пену ладонями и фыркнул, сдувая капли.
— Ты фыркаешь, как лошадь, — усмехнулась она, разглядывая его лицо и понимая...
...она скучала по нему. Скучала так сильно, что готова была умереть, безропотно и спокойно от змеиного яда, потому что в её жизни не осталось ничего, за что бы стоило бороться. А теперь он здесь... и всё по-другому.
— Тебе это не нравится? — спросил Рикард, зачесав пятерней мокрые волосы.
Она снова хотела отшутиться, но только и смогла пробормотать:
— Нравится...
И спрятала взгляд куда-то в глубину рубиновой жидкости.
Ей и правда нравится...
И как же ей, оказывается, не хватало всего этого. Их разговоров и этой близости, этих шуток и смеха, и его синих глаз...
И как же глупо выглядело сейчас её бегство из Лааре...
Если бы она знала всё это раньше!
— Ну что, Кэти, пришло время поговорить? — спросил он, глядя на неё внимательно. — У меня нет с собой ни фигур для игры в шатрандж, ни баритты, ни кинжала, и твое отравленное кольцо осталось в сумке, так что мы можем, наконец, просто сказать друг другу правду. Расскажи о себе, Кэти, а потом я расскажу о себе. И сегодня — никакой лжи, Кэти. И никакой полуправды...
Он поднял кружку, не сводя с Кэтрионы глаз, и она подняла свою в ответ.
Даже если бы хотела — она всё равно не сможет соврать.
Отхлебнула вина и подумала, что уже за полночь. Если бы не Рикард, она давно была бы мертва. Хотя правильнее сказать, что теперь она уже мертва. Для Ордена. Для всего мира и своей прежней жизни. Она больше не обязана хранить никаких тайн. Она вообще больше никому ничем не обязана, если только Рикарду.
Мелькнула мысль о том, что ей следовало бы рассказать всё Магнусу. Вспомнилось его лицо и выражение усталости и печали, которое придавал ему шрам с правой стороны, но сегодня у неё не было желания принимать решения. Для этого будет завтра...
Она откинулась головой на травяную подушку и, глядя куда-то в тёмные своды потолка, рассказала...
Не утаивая ничего. Да и как было утаить? «Нектар правды» не дал бы. И незачем было утаивать. И не хотелось.
Она умерла и родилась заново этой ночью.
Кэтриона рассказала свою жизнь, начиная с площади, на которой её купил Магнус. Про память, которую забрал Ирдион. Про башню ведьмы Эрионн, лестницу в триста пятьдесят восемь ступеней, ритуалы, тренировки, защитные арры, про память чужих вещей, и Дэйю с её серыми полями и тварями, печать, Зверя, про путешествие из Лааре и Рошера...
— ...а потом пришел ты и спас меня, — закончила она свой рассказ.
Рикард молчал, слушал, не перебивая, и не сводя с неё глаз. И лишь когда она закончила, снова плеснул себе в лицо воды, вытер ладонью и спросил:
— Значит, ты вообще ничего не помнишь из того, что было в твоем детстве?
— Не помню. Я могла бы вспомнить, будь у меня хоть одна вещь из той моей жизни, но её нет, — ответила Кэтриона тихо, и добавила, — теперь твоя очередь рассказывать.
Он налил им ещё вина, откусил грушу, долго лежал, запрокинув голову, глядя на оплывающие свечи, и Кэтриона ждала. Потом аккуратно поставил огрызок рядом с корзинкой, словно фигуру шатранджа на доску, и начал свой рассказ...
...о том, что семья Азалидов — один из старинных родов Талассы, о бескрайних виноградниках и лавандовых полях, о доме с белым журавлём в золотом колесе, который, когда-то стоял на вершине холма, о грушевых садах и неспешных летних вечерах, о своей матери из прайда Лучницы, об отце и их любви, о её болезни и странной девочке, которую отец однажды привез из Рокны...
Кэтриона молчала, слушая внимательно, чувствуя горечь в его словах и ощущая боль, которую доставляет ему это признание.
...о приезде рыцарей Ирдиона, о пожаре, гибели семьи и своем ночном бегстве в Рокну.
— …Меня нашел Бард. Он вернулся ночью туда, на пепелище. Стоял надо мной, трогая губами за плечо... А я просто хотел умереть, но он мне не дал. Тянул прочь оттуда. И той ночью я уехал в Рокну. Надеялся, что тётя — сестра отца, примет меня и приютит, но тётя, узнав об истории с рыцарями, выгнала меня, сказала держаться подальше от их дома и забыть туда дорогу, иначе она сама сдаст меня белым плащам. Она боялась, сейчас я это понимаю. Но тогда я остался совсем один. Без семьи, друзей, без денег, без дома. Без желания жить. Я скитался. Спал под мостом, ел то, что удавалось украсть, и, наверное, в итоге умер бы или попался на воровстве, но однажды встретил Альбукера — таврака, который чинил сапоги на Портовой улице, и он увидел во мне что-то... Привел к своим. Их чайги стояли неподалеку от большой ярмарки. Мне дали угол, место, где можно спать, а ещё у меня была пара лепешек на каждый день... Жить можно. Но я был сломлен. Однажды в Рокне меня застиг дождь, и я забрел в ашуманский Храм, что в Нижнем городе. Я задремал там на скамье, а когда проснулся, услышал позади себя молитву женщины на ашуман. Тогда я не знал кто она. Извинился, что потревожил её уединение, а она удивилась тому, что бродяга, спавший на скамье, оказался таким воспитанным и вежливым. И мы как-то разговорились. Она почувствовала мою боль. Сказала, что знает, что такое потерять тех, кого любишь. Дала мне монету и предложила сесть на любой ашуманский корабль, плывущий в Ксирру, там найти Храм Бога ночи и показать эту монету. А ещё сказала, что, если я захочу, там я снова обрету смысл жизни. Я так и сделал — отдал Барда Альбукеру, пообещал вернуться за ним... через некоторое время. И уплыл.
— И там ты нашел смысл жизни? — спросила Кэтриона тихо. — Какой?
— Месть. Она помогла мне возродиться. Я провел в Храме десять лет, тренируясь и закаляясь, и я остался жив лишь благодаря ей. Месть вела меня всё это время, не давая сдаться и уйти, питая силой, чтобы пройти испытание огнем и мечом, ядами и водой, и в итоге я выжил и вернулся. Я стал ичу — Тенью, слугой Бога ночи. В Рокне есть человек королевы, его зовут Найд, таких как я, отправляют сначала к нему. Я разыскал Альбукера и своего коня, снял домик в Таврачьем квартале и стал выполнять работу, которую мне давал Найд. И в тоже время искать их — убийц моей семьи. Я нашел их всех. И убил. Ты спрашивала меня об этом в Рокне — и поверь, я не сожалею об этом, Кэти. Сожалею лишь об одном — что Крэд умер раньше, чем я узнал, кто отдал ему приказ убить мою семью. Кто донес и подбросил в наш дом все эти колдовские вещи. И зачем.
Он взял ещё одну грушу...
— Теперь ты отмщен, и что дальше? В чем теперь смысл твоей жизни? Что ты будешь делать теперь, когда достиг своей главной цели?
— Когда мы в первый раз говорили с королевой в Храме, она сказала мне одну вещь, которую я запомнил. Ненависть — это чёрный огонь, который питается душами. И пока он горит, ты всего лишь факел для него — орудие в руках богов. В тебе нет свободной воли. И погасить это пламя может либо месть, либо прощение. Нужно решиться и выбрать что-то одно, иначе душа сгорит. Я сделал свой выбор ещё тогда, когда сел на корабль в Ксирру. И вот теперь я погасил это пламя, Кэти, так что отныне волен жить, как захочу.
Они смотрели друг на друга и молчали, понимая, как больно было всё это говорить. И слушать тоже было больно...
Наконец, Кэтриона вздохнула и произнесла:
— В Лааре тебя послала королева?
— Да. И я даже предположить не мог, что ты едешь туда за тем же самым. Мои мысли были заняты решением совсем другой головоломки. Но когда я увидел медальон Ордена, арры на твоем плече и тебя с печатью в руках над моей сумкой, уж прости, Кэти, рассудок у меня в тот момент помутился.
— А как ты нашел печать? И где она была?
— В лесу. Королева дала мне кольцо, которое помогло её найти, — он поставил рядом с корзинкой ещё один огрызок.
Тепло растеклось по телу, и вино сгладило горечь воспоминаний и откровений. Кэтриона смотрела на Рикарда и думала, что с самого начала Боги подшутили над ними. Она усмехнулась и произнесла задумчиво, глядя на огрызки груш:
— Иногда мне кажется, что боги тоже играют в шатрандж, только вместо пешек на их доске мы, — она перехватила его понимающий взгляд и спросила: — Что нам теперь делать, Рикард?
— Я хочу, чтобы ты вспомнила, кто ты. И у меня есть одна вещь, которая поможет тебе это сделать — твой медальон, который ты отдала мне там, в Талассе. Дотронувшись до него, ты ведь сможешь всё вспомнить?
— А ты не боишься?
— Чего?
— А вдруг я — это не она?
Он улыбнулся как-то загадочно и ответил:
— Я знаю, кто ты, Кэти. И ты тоже знаешь, иначе почему ты спасла меня там, в Лааре? Почему не убила утром? Ведь должна была... Знала же, что я найду тебя. Так почему? Ответь мне, пока этот чудесный «нектар правды» всё ещё действует.
— А, кстати, как ты меня нашел? — спросила она, пряча взгляд в глубине кружки.
— Так же, как и в первый раз, по дубовым листочкам на подковах Барда. Ты ведь не знала, когда украла этого коня, что у него есть свой особый знак? Так что скажи ему спасибо, за то, что мы с тобой сейчас распиваем вино, — он снова улыбнулся, а потом повторил настойчиво: — Так почему, Кэти? Почему ты не позволила убить меня Дитамару? Почему ты хотела сделать это сама утром, но в итоге просто сбежала на моей лошади? Ты не можешь мне соврать сейчас, Кэти, и не думай, что я не вижу, что ты пытаешься!
Она допила вино и поставила кружку. Посмотрела на горящие в нишах свечи, словно пытаясь найти в них силы, чтобы не отвечать на этот вопрос. А потом произнесла тихо, делая паузы между словами так, будто не могла подобрать их правильно:
— Я хотела убить тебя... потому что... я должна была. Ты был врагом, и Орден учил меня так: без любви, без жалости, без страха... И ещё потому что я тебя ненавидела. Ты предал мое доверие... Я так думала... тогда.
— Но ведь не убила? Почему?
— А не убила... потому что... не смогла...
Святая Миеле! Зачем он так смотрит на неё? Прожигая взглядом, затаившись, как тигр перед прыжком, и в его глазах совсем нет синевы...
Ведь ей нельзя говорить таких слов. Она давала клятву. «Без любви...». Рыцарям этого нельзя. А впрочем... кажется, с этой полуночи она перестала быть рыцарем...
— Почему не смогла, Кэти? Почему?
— ...да потому что я люблю тебя! — выдохнула она, впиваясь пальцами в края чаши, и добавила почти обреченно. — И ничего не могу с этим поделать...
Он подался рывком ей навстречу, так, что вода выплеснулась на каменный пол, притянул к себе, и прошептал горячо:
— Иди ко мне...
Его руки оплели её под водой, прижимая. И губы коснулись кожи за ухом, медленно, неторопливо, жарко...
— Я знал, что это ты, — шептал он, целуя её шею, — знал с первой встречи в доме Крэда! Я просто не мог в это поверить! Я люблю тебя, Кэти. Люблю... Всегда любил... Наверное, с того самого дня, как ты появилась в нашем доме в Талассе.
И она запрокинула голову ему на плечо, чувствуя, как эти слова сводят её с ума. Как бьются пульсом на губах, в висках и кончиках пальцев. Как кровь несётся по венам и в лёгких не хватает воздуха, а внутри всё сжимается в сладкий клубок.
Она прижалась к нему спиной, и его руки в мыльной пене скользнули по горячей коже, по плечам вниз... И ладони накрыли мокрую грудь, и пальцы ласкали нежно и слегка сжимали, она выгнулась навстречу его рукам, повернула голову и поцеловала в губы...
— Рик...
— Кэти...
Внутри у неё бушевал огонь. Живая сила, словно растопленное солнце. Слабость ушла, и не осталось следов от тех стальных колец, которыми стягивал её колдун в доме Рошера, и ей больше не казалось, что мир нереален.
Мир стал обжигающе реален и, кажется, она впервые была абсолютно свободна и счастлива.
Первым открылся он. Рухнули щиты и в какой-то момент она, коснувшись его, провалилась...
...в лёгкий бриз, дующий с моря, в душистый летний воздух лавандовых полей, в пение цикад и шелест листвы, в бездонное лазурное небо в кружевной пене перистых облаков. И воздух наполнил её лёгкие, закружилась голова, и чувство счастья проникло в кровь, затопило её всю. Она обняла ладонями его лицо и, глядя в глаза, в которых растворилась вся синева этого бездонного неба, открылась сама...
...рассыпалась солнечными бликами и горячим песком, наполняя его мир красками — алой полосой заката и розовым заревом рассвета, теплом, растворившимся в южном ветре, радугой через всё небо и живым солнцем в ярких шляпках подсолнухов...
Они слились в одно целое, стали золотыми искрами и, подхваченные ветром, закружились, поднимаясь в небо...
— Что это было? — прошептал Рикард потом, когда они лежали, переплетя пальцы, без сил, но и не в силах оторваться друг от друга.
И внутри у каждого из них осталось это тепло, этот золотой вихрь, уносивший их в небо, где-то там, у сердца, он затаился маленькой искрой.
— Это Эйя. Верхний мир, — ответила тихо Кэтриона, — немногим дано его увидеть.
— Как мы попали туда? — он коснулся губами её виска.
— Когда-то айяарры могли это делать, объединяя силу прайдов, я слышала о таком, но... как это смогли сделать мы? Не знаю...