Глава 17

В необыкновенном, поражающем реальностью сновидении, я каждой клеточкой тела, душой осязала яркий аромат трав, цветов, сорняков. Улавливала слабое шуршание мотыльков у горящей в ночи лампы, хлопки летучей мыши вдалеке, возню грызунов под землей. Стрекотание сверчков и цикад успокаивало благодатной мелодией ночи. Ощущала влагу на траве, каждый камушек… Мир ожил, даже земля во сне была живой. Она дышала, постепенно ее дыхание набирало силу, становилось могучим, а затем перешло в громоподобный храп, от которого я очнулась и застыла на месте, скованная ледяным ужасом.

Я снова попала к Дельрену!

Стоя на цыпочках и боясь шелохнуться, смотрела на него и дрожала.

Он крепко спал. Повезло, что перед сном пил, иначе бы сейчас… Представила Ловчего в бешенстве, и волосы встали дыбом.

Ошарашенная и взведенная до предела, я стояла посреди спальни. Горло пересохло, сильно хотелось пить. Огляделась, тихонечко, почти бесшумно приблизилась к откупоренной бутылке, стоявшей на столе, и отхлебнула. От волнения вино показалось водой.

Несколько капель попали на грудь, потекли, щекоча кожу, и только сейчас я заметила, что снова совершенно голая.

«Пусть это будет сон!» — отчаянно взмолилась. И пока еще в теле была легкость, метнулась к окну. Только из-за волнения не обратила внимания на пустую бутылку, что валялась на полу. Под моим весом половица прогнулась, и она покатилась, адски громыхая…

Дельрен мигом открыл глаза…

— Явилась? — на его губах появилась недобрая, глумливая ухмылка. — Я ведь предупреждал! — Он небрежно протянул руку к темному изголовью постели, где зловеще светлело что-то металлическое… И мои ноги задрожали. Но не от страха, нет! От ярости и адреналина. А еще неожиданно нахлынувшей похоти. Он лежал обнаженным, прикрытым лишь тонкой простыней. Желание захлестнуло меня, словно ненасытную вампиршу. Вот только жаждала я отнюдь не крови. Жаль, у этого добыть кровь было бы проще, чем симпатии.

— Явилась, — промурлыкала на удивление чувственно, низким, хрипловатым голосом. Сама не знала, что могу так, а уж Ловчий и подавно. Он ошеломленно заморгал, а я воодушевилась и пошла в наступление, помня, что наглость — второе счастье.

— Только и можешь, что топором размахивать?! — улыбнулась и, покачивая бедрами, медленно направилась к окну. Сердце тревожно билось. Под холодным, равнодушным взглядом я совсем не чувствовала себя роковой соблазнительницей. Того и гляди, топориком погладит по темечку и не посмотрит на красоту моей жопки. Чтобы выяснить безнадежность ситуации, обернулась и едва не вскрикнула от радости, потому что Дельрен продолжал сидеть на кровати, пялился на мои прелести и за топором не тянулся. Надо же!

Радостно ликуя, облокотилась на подоконник и перегнулась через него. Товар, так сказать, лицом показать и путь к бегству осмотреть. А то ишь, не женщина я! Да если ты импотент — помалкивай и не вешай на других свои проблемы. А впрочем…

— У тебя проблемы? — обернулась вполоборота и посмотрела томно-насмешливо. Дома я полгода отрабатывала соблазнительный взор перед зеркалом, но отражение почему-то упорно показывало кривляку-дурочку, от косого взгляда которой бросало в смех. Но отступать нельзя! Дельрен уже отошел от моей наглости, и на его лице вновь начало проступать ехидство. И вот тогда я поняла: сдохну, но не сдамся! Иначе всю жизнь буду считать себя неудачницей, неспособной соблазнить понравившегося мужика.

— Уматывай! Тебя заметят соседи. И впредь я поставлю решетки. А то от блудливой пески спасенья нет. Одни проблемы.

От оскорбления меня начало потряхивать, однако же я медленно, изображая вальяжность, уселась на подоконник и презрительно фыркнула:

— Меня и решетка не остановит: дразнить могу и издалека… — игриво повела плечом, поправила волосы, а затем начала медленно опускать руку по телу, скользя по груди, животу… Когда коснулась лона, развела ноги, прогнула спину и тряхнула гривой в лучших традициях стриптизерш.

После такого номера Ловчий охр… охрип и замер, не сводя с меня диких глаз размером с блюдце.

От такой реакции я ощущала себя идиоткой, неудачницей, даже уродиной, но, сделав шаг, нужно идти вперед. Он обозвал меня недоженщиной, а я в отместку заявила ему, что он бракованный по мужской части. И теперь либо совращаю его, либо копыта откидываю, то есть когти. Хотелось жить, поэтому соблазнение продолжилось, вопреки желанию сбежать…

Соскользнула с подоконника, медленно подошла к столу, стоявшему между окном и кроватью, и забралась на полированную столешницу. Если бы не ночь, Дельрен увидел бы, что я красная, как свекла, и закусываю губу от стыда. Коря себя и непослушную Зверюню, как можно соблазнительнее проползла на четвереньках, затем кошечкой выгнула спину и сделала чувственное движение бедрами.

Ловчий, будто пришибленный пыльным мешком, с разинутым ртом наблюдал за моими выходками. И вроде бы интерес у него ко мне разгорелся, нутром чувствую, тогда почему продолжает безучастно сидеть? Боится опозориться размером, поэтому так старательно держится за простыню? Или я смотрюсь совершенно нелепо?

С трудом скрывая отчаяние и панику, как можно грациознее соскользнула со стола, продефилировала к окну, поставила колено на подоконник и поняла, что попала. Соблазнить не удалось, и удрать не получится, потому что обратно спуститься не смогу! Пока решалась: сигануть вниз и убиться, или рискнуть и в порыве страсти прыгнуть на Дельрена, продолжала плавно покачивать бедрами.

Помирать не хотелось, унижаться тоже. И такая досада взяла.

«Зверюня! Как сюда залезла, так и пускайся!» — прошептала под нос, подняла вторую ногу на подоконник и на прощание бросила Дельрену:

— Выступление окончено!

— Стой!

От его хриплого голоса, наполненного желанием, я едва не завизжала от радости: «Да!» — но взяла себя в руки и продолжила делать вид, что упорно лезу в окно.

Вот тогда-то он и очнулся. Метнулся ко мне, схватил за волосы и жадно притянул к себе. Стоило ощутить жар обнаженного мужского тела, притягательный запах — по телу прошла волна желания. Она разлилась по венам, ударила в голову сильнее любого вина, и я принялась бесстыдно извиваться змеей и заводить его до сумасшествия.

Он задышал рвано, горячими ладонями заскользил по моим изгибам, до боли прижимал к себе, а я едва не кричала от восторга: «Да! Да! Еще! Скорее!» И все же с насмешкой прошептала:

— Пусти.

Дельрен замер, ослабил хватку. Но затем рывком оттолкнул меня от окна и захлопнул ставню. И вот тогда показное спокойствие покинуло его.

— Зачем пришла? — прошипел, надвигаясь на меня и пожирая диким, голодным взглядом.

— Тренируюсь лазать, — отвечаю дерзко, хотя до ужаса боюсь, что он рассвирепеет и вспомнит о топоре. Однако мой взгляд скользит по груди Дельрена вниз… и я вижу, что даже простыня не скрывает его желания. И все же в нем идет борьба: он изнемогает от желания, но ненавидит псов…

— Я больше не приду, — шепчу глупость, лишь бы не молчать. Делаю от него шаг, и тогда он хватает меня за руку.

— Пока не получишь свое, так и будешь шляться! — с ненавистью толкает на кровать и наваливается всем весом.

— Нет! — я вырываюсь, хотя голос и дыхание выдают, что жажду этого не меньше его. Кровь быстрее бежит по венам, дурманит похотью. Низ живота скручивает боль.

Дельрен действует грубо, совершенно не церемонясь. А мне совсем не терпится. Скорее бы! Но он хоть и распален, не спешит, даже сейчас сопротивляется желанию и борется с собой за принципы.

Коварная самка, живущая в моем разуме, понимает, что он еще может отступить, поэтому чувственно всхлипываю и совершаю движение бедрами. И тогда Дельрен шумно выдыхает и решается.

Злорадство, радость победы, желание быть с ним смешиваются в клубке противоречивых чувств. Эмоции захлестывают меня, и я забываю про разум.

Между нами нет нежности, нет поцелуев, нет ничего, кроме простых движений, звериного притяжения и безумно привлекательного запаха. От мужского, терпкого аромата кружится голова, Дельрен неистово вдыхает мой, и при этом мы ненавидим друг друга. За свою слабость он злится, двигается резко, быстро, будто желает излить в меня гнев и раздражение. Да я и сама испытываю то же самое. Между нами, чего уж лгать, только необузданная похоть. Она дошла до пика и требует разрядки…

Дельрен лежал рядом, тяжело дышал и молчал. Не знаю, какие его обуревают мысли, но я ухмыляюсь про себя: «Вот тебе и не женщина!» — вот только послевкусие горькое.

«И что дальше, Зверюня? Получив свое, успокоишься? Можно уходить? Но как, если я снова голая?»

Не знаю, что делать, поэтому закрываю глаза и лежу молча, пока он не решается повторить безумство. Я тоже не против. Чего мелочиться? Если грешить, так от души, а потом каяться сразу за все.

К утру у меня саднило нутро. И все же я хотела продолжения. И, похоже, Дельрен тоже…

Но как же я ошибалась, полагая, что согрешив раз, насыщусь и успокоюсь. Любуясь его широкими плечами, сильным телом, бедрами, покрытыми курчавыми волосками, с ужасом поняла, что похотливая Зверюня так просто от Ловчего не отстанет. Я попала! И он это тоже знает.

Когда город ожил, и за окном уже давно сновали люди, Дельрен встал. Не говоря ни слова, дошел до письменного стола, достал кошель и бросил на постель.

Я смерила его презрительным взглядом. Уже готова была швырнуть деньги обратно, как он соизволил объясниться:

— За молчание.

— Я не болтлива.

— И закажи несколько одинаковых платьев.

— Зачем?

— Уходить будешь голой? — мало того, что одеваясь, стоял ко мне спиной и делал вид, что я пустое место, так еще его самоуверенность бесила аж до трясучки.

— Я больше не приду.

— Да неужели? — застегнув рубаху, Дельрен небрежно скользнул по мне насмешливым взглядом. И вдруг его настроение резко переменилось. Сделав шаг ко мне, он склонился и раздраженно спросил: — Где набралась разврата?

Да, мои стрип-движения распутные по здешним меркам, но мог бы спросить тактичнее. К другим пусть относится, как хочет — к себе подобного неуважения не потерплю.

— Не твое дело! — пробурчала, не сдерживая раздражения.

— Мое! — Дельрен недобро осклабился и приблизился вплотную. — Принесешь заразу — пеняй на себя!

Несмотря на гнев, синие глаза смотрели самодовольно. Несомненно, стриптиз впечатлил Ловчего, и теперь он «великодушно» допускал, что я навещу его еще разок, но я не хочу с ним никаких отношений.

— Да не приду я больше! — выпалила в сердцах, и он ехидно усмехнулся:

— Спорим? — застегнув жилет, оглядел меня, все еще сидящую на постели обнаженной, и покинул спальню.

В соседней комнате скрипнула дверь платяного шкафа, а затем Дельрен вернулся, неся в руках зеленое платье, которое небрежно бросил на стул.

— Живее!

— А можно умыться? — шансов, что разрешит, нет, но я рискнула спросить. И когда высокомерный Ловчий со вздохом открыл дверь в ванную, растерялась.

— Живее, а то передумаю!

Надо же: когти при мне, гостеприимство проявил, платье выдал! Поверить не могу! Однако решила не испытывать терпение хозяина дома и ополаскивалась наспех, хотя, будь моя воля, в ванной с горячей водой окопалась бы надолго.

Вымывшись, обтерлась чистым полотенцем и принялась торопливо натягивать платье на голое тело. Вроде бы мелочь, но под давящим взглядом Дельрена за отсутствие белья испытывала неловкость.

Об истинных мыслях и настроении Ловчего оставалось лишь догадаться. Вроде бы недоволен, злится, однако прислонившись к косяку, не мигая, с интересом наблюдает за моим облачением.

Застегнув последнюю пуговицу, я повернулась к зеркалу и стала поправлять складки, и тогда он фыркнул:

— Совсем стыда нет!

Скривив недовольную мину, еще раз посетил соседнюю комнату и вернулся с кружевной светлой пелериной. Ее-то и вручил мне, раздраженно цедя:

— Прикройся!

«Вот же поборник морали!» — подумала сердито, хотя в душе выдохнула с облегчением. По правде, тонкая шелковистая ткань слишком откровенно очерчивает грудь. Пройдись я так по улице — окончательно подпорчу себе репутацию.

— Благодарю, — отвернулась, чтобы не смотреть на него, и накинула легкую накидку на плечи, прикрывая лиф.

Крой наряда простой, балахонистый, но благодаря пояску в тон, в целом смотрится неплохо. И что удивительно, в плечах в самый раз. И качества хорошего…

«Интересно, откуда платье?! Помнится, у его матери и сестры в предпочтениях другие цвета. Неужели кого-то из его бывших?» — грудь ледяным огнем опалила ревность. Покосилась на Ловчего, и он, перехватив взгляд, осклабился.

— На обувь не надейся. Не завалялась.

— Ну и ладно, не зима — босиком дойду, — пожала плечами, радуясь, что Дельрен не догадался о моих истинных чувствах.

Едва поправила волосы, он без лишних сантиментов подхватил меня под руку и потащил к лестнице. Скидывать не стал — зато начал торопливо спускаться, вынуждая нестись следом, перепрыгивая через ступени.

— Стой тут! — приказал у порога. Сам же, выйдя на крыльцо, деланно зевнул, лениво потянулся, заодно огляделся по сторонам, нет ли в окнах соседних домой наблюдателей, и лишь после кивком разрешил выйти из дома.

— С тобой хлопот немерено! — недовольно бросил, ведя знакомым маршрутом к небольшой дверце в заборе. Через нее мы прошли в соседний двор, где Дельрен, на прощание сверкнув синими глазищами, приоткрыл чужие ворота и как в прошлый раз, только без угроз повыдирать когти, вытолкнул меня в узкий, тупиковый переулок.

Подобно воришке — осторожно прислушиваясь к звукам, я выскользнула из кустов на улицу и направилась в общежитие.

Из дома Ловчего выбралась живой и невредимой, но как же стыдно и обидно. Прежде никому не позволяла относиться к себе так пренебрежительно. Но от грустных мыслей, как низко пала из-за животной сути, отвлекали, впивающиеся в стопы, камни. Когда один острый впился в кожу, из глаз чуть не брызнули слезы. Но нельзя ни морщиться, ни ойкать. Длинный подол, в пол, скрывает босые ноги, и если сама себя не выдам, никто и не догадается, что со мной что-то не так.

Радовало, что общежитие близко.

Во дворе общежития стояла тишина. Дабы не привлекать внимания, я, почти крадучись, вошла через распахнутые настежь ворота и тут же нарвалась на мадам.

— Явилась! — хмыкнула она, упирая руки в бока и оглядывая мое новое платье.

— Явилась, — кивнула и опустила глаза.

— Живо в комнату!

Повезло, что комендант — мировая тетка. Обошлась без наставлений и моралей, понимает, что мне и так плохо.

Слушательницы были в академии, но я все равно боялась нарваться на кого- нибудь, поэтому быстро взлетела по лестнице, прошмыгнула в комнату и привалилась спиной к двери.

— Так, Зверюня! — отчаянно обратилась к звериной сути. — Ты гордая хищница или дворняжка, готовая на брюхе ползти за кусочек печенки?! Не знаю, как ты, но я не приемлю, когда меня унижают, угрожают! И вообще, перестань быть дурочкой! Прежде чем куда-то бежать — подумай, что за все придется отвечать! Или хотя бы не забывай про нижнее белье и одежду, иначе огребем неприятностей!

Пакостница никак не проявила себя, и я раздраженно принялась стягивать платье.

Едва успела переодеться, пришла мадам Пуи, неся поднос в одной руке и ведро воды с тазиком в другой.

— Свалилась же на мою голову! — сердито пробормотала она, выливая кипяток в таз.

— Мне так жаль, что я приношу вам лишние хлопоты. Может быть, могу как-то компенсировать ваши волнения? — посмотрела на нее виновато. — У вас и без меня забот — полон рот.

— Мне госпожа Падия заплатила. Уж она-то умнее меня оказалась. Сразу заподозрила, что с тобой хлопоты будут, — комендант поправила съехавший чепец, придерживавший густые волосы с сединой, закусила губу и вдруг вкрадчиво полюбопытствовала: — И как Ловчий?

— Скот и хам, — как на духу выложила я, не скрывая своего отчаяния.

— Но ногти на месте, — утешила она. — И еще платье из жемчужного шелка подарил. Вот умеешь же! А моя Дорна, как была дурой, так и помрет, — махнула досадливо рукой.

— Это платье одной из его бывших, — пожаловалась я.

— Вряд ли. Оно в плечах и груди сидит, будто на тебя пошито. Поди, догадался о привязке и ждал, — сочувственно посмотрела. — Вот и запасся. Ох, влипла ты, Альвинка! Если только после курсов уедешь подальше — как-нибудь попытаешься его забыть. Но он будет тебе сниться.

— А на него привязка как-то влияет? — спросила, отказываясь верить в худшее.

— Так он человек. Не чувствует связи, — грустно пояснила мадам, лишая последней надежды. — Ешь. А то выглядишь измученной.

Какой аппетит, если узнала, что предстоит жить, унижаясь из-за какой-то дибильной привязки, работающей в одну сторону! И путь Дельрен поделился платьем и накидной, иллюзий на его счет я не питаю. Даже его милосердие подобно кости, брошенной несчастной собаке зажравшимся барином. Ненавижу!

От негодования затрясло. Хотелось плакать от отчаяния, орать от злости и обиды, но хоть головой об стену бейся, вряд ли поможет.

Кое-как собравшись духом, занялась ногами. Подержала ступни в горячей воде, поскребла пяточки, смазала их маслом. Затем, немного успокоившись, поела, после чего меня стало клонить в сон, но в коридоре раздались торопливые шаги коменданта… Чувствую, несется ко мне. Теперь-то что?

— Альвиана! — предчувствие не обмануло. Мадам без стука влетела в комнату и взволнованно выпалила: — Снова курьер от Маглеба!

Что-то я уже не надеюсь на счастливую весть. Маглеб ведь вполне мог нанять человека, следившего за мной, и тогда…

На нервах, подозревая худшее — разоблачение, я неаккуратно разорвала запечатанный конверт и принялась читать… Мадам застыла рядом и не дышала, пока я облегченно не выдохнула:

— Он хочет знать, почему я снова пропустила лекции. Волнуется.

— Фух! Слава Альде! — улыбнулась комендант. — Только что теперь-то напишешь?

— Перезанималась и проспала побудку?

— Не поверит. Я мертвого подниму, — отвергла она вариант.

— Ногу подвернула?

— Тогда жди вечером лекаря. У него есть личный, кажись, Льельт.

Устала я от тупиковых положений, лжи, лицемерия. И противно вот так вот ахаться с одним, а желать заполучить другого. В печенках уже все сидит! Плюхнулась на кровать и закрыла лицо руками.

— Да будет тебе! — успокоила мягко комендант. — Подвернула — так подвернула! — Подошла ближе и неожиданно пнула меня по голени.

— О-у-у! — взвыла я, хватаясь за ногу.

— Зато лекарю синяк покажешь. Никто ничего не заподозрит. И к ловчему не побежишь! — оправдываясь, заметила она.

— Спасибо!

— Это правда, лучший выход, — чувствуя неловкость, мадам попятилась к двери.

— Мадам Пуи! — спохватилась я. — Если я теперь «хромаю», не мог ли Вольк сбегать к портнихе, передать денег и заказать еще два таких же платья в цветочек, какое я заказывала прежде? Тут рядом.

— За пирожное он пешим ходом до Вангеда дойдет и обратно вернется, — улыбнулась по-доброму она.

— Спасибо!

* * *

Сил коменданту не занимать, и после ее «легкого» пинка, голень действительно стала опухать.

«Обидно. Ведь еще неизвестно, придет лекарь или нет, а нога болит. Завтра придется хромать в академию», — злилась я на весь мир. Пыталась читать нудный учебник истории, но выходки Ловчего не давали покоя, и мысли постоянно возвращались к нему. А вот на мадам я зла не держала. Тем более она была, как всегда, великодушна и угостила куском пирога.

Перекусив, я подобрела и перестала расстраиваться, что осталась без обеда, выдаваемого слушательницам в академии. Теперь до вечера дотерплю. И пока идут лекции, тоже буду заниматься.

Однако планы спутал гость, появившийся в общежитии около трех часов пополудни.

— Не зря предупреждала! — радовалась мадам, когда пришла сообщить о визите лекаря. — Ты это, выбрасывай из головы Ловчего и сосредоточься на другом! Если что, принесу тебе одно зельице. Молвят — должено остудить привязку!

Я, конечно, мадам очень благодарна, но как вспомню недавнюю дегустацию настойки, вздрагиваю. Тогда окосела так, что едва до комнаты дошла. Потом еще два дня сердце трепыхалось, и подташнивало. Поэтому отложу-ка эксперименты, пока копыта не отбросила. Однако вслух поблагодарила за заботу и даже улыбнулась.

— Духами еще надушись! — напомнила мадам, убегая за лекарем.

Им оказался благообразный старичок с белой козлиной бородкой, блестящей плешью на голове и добротном темном костюме.

Как только он вошел, первым делом заинтересованно оглядел комнату и остановился у располосованной когтями стены.

— И давно? — указал на следы.

— Пару ночей назад началось.

— Плохо. Вам следует разобраться в причине и не пускать дело на самотек.

— А если устранить причину невозможно?

Лекарь внимательно оглядел меня глазами-щелочками и вздохнул:

— Тогда попытайтесь найти хотя бы замену. Иначе, добиваясь своего, зверь выкинет каверзу. Порой, весьма неприятную и непредсказуемую. Позвольте, осмотрю ногу?

Я приподняла юбку и без смущения показала опухшую голень.

— Кто же это вас так?! — старичок поднял на меня удивленные глаза.

— Упала.

— И сколько раз падали?

Бегая к Дельрену не пойми какими путями, Зверюня наставила мне синяков и царапин, еще заноз загнала, плюс комариные укусы я расчесала… — вот и увидел печальное зрелище лекарь.

— Остальное во сне. Еще комары покусали.

Господин Льельт почесал лысую макушку, покрытую родимыми пятнами, сел на свободный стул и задумался.

— Позвольте спросить, — обратился вкрадчиво, тщательно взвешивая слова. — Уж не по господину Маглебу страдаете?

— Я есть какая-то разница? — ответила я настороженно. Только привитая родителями вежливость останавливала меня от грубости.

— Понимаю, вопрос личный, но я вижу сильное проявление чувств, — он замялся. — Дело молодое, сам в юности был влюбчив и чуть не натворил дел. Поэтому возьму на себя смелость, даже дерзость предупредить вас, что быть любимой женщиной — это тоже счастье…

— К чему вы клоните?

— Покровительство господина Маглеба — хороший выбор, однако юные девушки влюбчивы. И я считаю своим долгом предупредить: на брак с ним рассчитывать не стоит. Знаю, тяжело узнавать о крушении надежд, но если вы так страдаете по нему, вам лучше заранее узнать и смириться, что в следующем году он женится.

— Вот как? — растерянно прошептала, огорошенная поворотом. Все же я ожидала другой конец истории. И теперь, лишившись мечты, у меня будто почву выбили из- под ног.

— Понимаю, дело не мое, но при такой глубине чувств, — он указал на исполосованную стену, — лучше заранее приготовиться к неминуемому будущему, дабы потом избежать драмы.

— Благодарю за откровенность.

— В свою очередь, обещаю сохранить вашу тайну, — пообещал старичок, доставая из рыжего саквояжа баночку с бурой мазью. — Оставлю вам средство от ушибов. Оно хорошо заживляет раны. Справится и с расчесами…

Уходя, он улыбнулся.

— Не расстраивайтесь. В конце концов, быть любимой женщиной — разве это не счастье?

Я не ответила. Не знаю, быть может, тут такие многоугольные отношения в порядке вещей, но я так жить не хочу.

После ухода лекаря почувствовала себя ужасно скверно. Тщательно выстраиваемый карточный домик рухнул. Теперь я снова в тупике и не знаю, что делать дальше.

Конечно, если появится папаша Альвианы со стариканом женишком, изведшим на тот свет нескольких жен и любовниц, от отчаяния согласишься и не на такое. И все же сделаю все, чтобы обойтись своими силами, и ни от кого не зависеть.

Проблемный Сарнар, стремящийся любым способом обойти соперника, не чурающийся обмана и подлостей, тоже не вариант. Еще есть любовник, который ненавидит оборотней, ненавидит меня и уверен, что я никуда от него не денусь. Как не поверни — везде тупик. Хотя, если будет преследовать другой женишок Альвианы, пожаловаться на него Ловчему можно… Но как ни поверни, дело дрянь.

Натянув на голову одеяло, я долго лежала, прислушиваясь к тишине, и размышляла: чего такого натворила в своей жизни, что мироздание шлет мне одно испытание за другим?

Наплакавшись вволю, задремала и проснулась, когда мадам принесла ужин.

— Еще рано рыдать! — заговорщицки прошептала она, вручая склянку с подозрительным зельем. — Сильное средство! Специально для тебя выпросила у бабки Неильи. Должно помочь!

— А если не поможет?

— Тогда больше ничего и не поделаешь, — комендант вздохнула и посмотрела на меня так обреченно, что мне стало совсем тошно.

Когда после заглянула Нэгнет, я продемонстрировала ей «ранение» в ножку и показательно широко зевнула. Она докучать не стала, и после ее ухода я до ночи просидела одна.

Пить сомнительное зелье мадам Пуи от какой-то ведьмы было страшно, но засыпая на узкой, неудобной постели, неожиданно поймала себя на том, что испытываю смутное беспокойство… Испугавшись, что опять проснусь у Ловчего, все же накапала в чашку пару капель средства.

Страшно отравиться, но я рискнула и выпила., потому что не хочу быть ничьей сексуальной игрушкой.

Потом долго прислушивалась к ощущениям. Повезло, что все обошлось, и я не отравилась. Еще в награду утром проснулась в своей кровати.

Ура! Кажется, я нашла средство усмирить Зверюню! Баночки с настойкой хватит надолго, а потом что-нибудь обязательно придумаю.