Глава 27

Ночью мне снился кошмар.

За мною гнался кто-то страшный и голодный. Я не видела преследователя, но понимала, что если не спасусь — умру. Он догонит, накинется и растерзает, поэтому бежала изо всех сил. Чужое дыхание было все ближе, уже ощущаю его за спиной, а ноги увязли в тумане и не идут. Гоудь разрывает от боли, дышать не могу. Спасаясь, я забежала в первый попавшийся дом. Все двери заперты, и только одна, старая, громко скрипящая, поддалась. Вбежала и оказалась в черной, душной комнате без окон. Во мраке пахло зловонным подвалом, слышался шепот, чье-то присутствие. От неожиданного касания я дернулась и попыталась защититься. Получилось слабо, вяло, но я больше и быстрее не могу… Метнулась к выходу, а его нет…

Зажала рот рукой, чтобы не закричать и не выдать себя, ведь преследующий меня тоже в комнате и прислушивается к моему рваному дыханию. Вдруг движение прохладного ветра со спины, кто-то сжал ледяными руками горло, не давая дышать… и я задохнулась…

Очнувшись в панике, я поняла, что лежу совершенно мокрая и замерзшая. От озноба меня била дрожь. Попыталась съежиться и согреться, но… не смогла, потому что руки и ноги что-то сдерживало. Что происходит?

Через боль приоткрыла веки, нестерпимый свет резанул по глазам, и я застонала.

Холодная рука легла на лоб — я в страхе дернулась и услышала шепот Дельрена:

— Т-ш-ш! Все хорошо! — но сказано таким обреченным голосом, таким осипшим, надорванным, что в груди все упало. Он бережно приподнял мою голову, притянул к себе, и я жалобно застонала:

— Не… тря…си!

— Альвиана! Ты слышишь меня? — будто глухой он продолжал трясти меня и кричать в ухо.

— А-ай! — вскрикнула я и заплакала. Только тогда Дельрен замер.

— Узнаешь меня? — спросил взволнованно, склоняясь надо мной.

— Что случилось? — с трудом пошевелила пересохшими губами. — Почему… так больно?! И руки… твои… холодные… — сколько помню, они у него всегда горячие. И пахнет он сейчас страхом…

— Помнишь, что произошло?

— Нет.

— Хочешь крови или кого-нибудь убить?

— Тебя… чтобы пере… стал… орать, — горло першило, говорила я с трудом, но скверный характер даже сейчас проявился. Однако после сказанного, Дельрен крепко притянул мою голову к себе и горько рассмеялся. Тогда-то я и почувствовала: произошло что-то недоброе. Попыталась приоткрыть глаза, и них будто колючки впились. Ручьем потекли слезы.

— Холодно. Согрей… пожалуйста, — попросила его.

После непродолжительного раздумья Дельрен бережно притянул меня к себе, однако он был чуть теплее, чем я. Но одно его присутствие и нежность немного успокаивали.

— Как же плохо. Вот и выпила… зелья… — тихо прошептала, коря себя за доверчивость и безалаберность, однако Дельрен услышал и вздрогнул:

— Какое?! — он чуть шелохнулся, а у меня будто мозги встряхнулись.

— Из-за которого аллергия… Хорошо, что выпила чуть-чуть… Иначе бы скопытилась…

— Что за зелье?! — хватка Дельрен стала болезненной, словно железными клещами впился в мои руки. Еще и тряхнул. — Отвечай, это важно!

— Вчера… я зашла… в аптеку…

— И?! — зарычал он от нетерпения и так сжал, что сейчас задохнусь. Вот же безжалостный эгоист! Не терпится ему знать, а мне, между прочим, так плохо, что я умираю!

— Купила настойку… женскую…

Из груди Дельрена раздался протяжный, горестный стон.

— Знаю… Но аптекар…ша обещала… что его действия… на лунье… хватит.

— Когда ты выпила?! — голос Дельрена прозвучал в тишине напряженно. Да и он сам был, как натянутая струна.

— Перед сном. Не надо было, знаю. Прости. Но… я…

Дельрен шумно втянул носом воздух, будто с трудом сдерживал себя в руках, и вдруг его грудь дернулась.

— Я что-то… натворила? Ничего… не помню.

Большая ладонь нежно коснулась моего лба, убирая прилипшие пряди, а затем со вздохом он коснулся своим лбом моего. И я ощутила едва уловимый запах крови.

— Ранен?! — заволновалась. — Я?! Что случилось?

— Как сейчас себя чувствуешь?

— Плохо. Все болит. Особенно голова. И тошнит… — подумала и добавила: — Как при… отравлении.

Дельрен дышал тяжело, взволнованно, а потом встал, поднял меня на руки и куда- то понес.

Из-за тряски мне стало хуже, и я впадала в беспамятство. В редкие минуты, когда приходила в себя, молилась, чтобы он оставил меня в покое. Но тряска продолжалась и продолжалась.

Я сильно замерзла и давно потеряла счет времени. Зато с уставшего Дельрена градом тек пот. Он шумно дышал.

— Отдохни… — прошептала, очнувшись. Но не получила в ответ ничего, кроме рыка. Рыка отчаявшегося человека, находившегося на пределе сил…

* * *

Пришла в себя в чужом доме. Еще не открыла глаза — запах бревен, трав, простой еды, зудение комара и чужой мужской запах рассказали о многом.

— Дельрен? — первым делом позвала его. Но незнакомый хриплый голос пожилого человека ответил:

— Его здесь нет. Ушел.

Буря чувств пронеслась в душе. Понадобилось время, чтобы набраться храбрости и спросить:

— Навсегда?

— Кто знает. Кто знает, — старик подошел, но остановился на расстоянии. — Вырываться и пытаться разорвать цепи не стоит. Одна попытка, и окажешься в подвале. А там не так уютно, как здесь. Поняла?

Я молчала, пытаясь осознать, что он сообщил, и старик повторил властно:

— Не слышу!

— Да, — выдохнула я. Не знаю, что случилось, но хочу умереть. Предательство Дельрена оказалось хуже всего. Да, я заболела, поранила его, но бросать меня вот так, в чужом доме, с тяжелыми кандалами на запястьях… Как он мог?! Стоило шелохнуться, слышался шум цепей, появлялась тяжесть, сразу ощущала, что болею, что нет сил, болит голова… Что я преданная. Однако плакать не было сил.

Немногословный незнакомец иногда подходил ко мне, проверял лоб, пульс, подносил чашку с травяным настоем, смешанным с золой, и поил. Из-за слабости и недомогания я лежала пластом, с закрытыми глазами на чем-то жестком, но иногда приходила в себя и слышала умиротворяющий скрип пера.

Под вечер мне стало немного лучше. В помещении было темно и тихо. В глазах до сих пор сохранялось ощущение, что в них насыпали песка, но я рискнула и смогла немного приподнять веки.

Увидела бревенчатое помещение, утопающее в сумерках; стену, украшенную охотничьими трофеями; часть потолка с балками, к которым пристегнуты мои цепи… Вздохнула и начала медленно поворачивать голову.

Книжная полка во всю стену, шкаф с прикольными пистолетами, кресло… в котором без движения сидит высокий, худой старик с лысой, как девичья коленка, черепушкой и хмуро разглядывает меня.

— Все-таки двуликие живучее людей… — произнес он задумчиво, но тоном, будто за подопытной мышью наблюдал, а не живым человеком. — Вода — не еда. Пятый день лежишь. Но выживешь.

— Пятый?! — поверить не могу. — Я… отравилась? — Если только так объяснялось мое жуткое состояние.

— Бешенство, — припечатал старик спокойно-цинично и до ужаса пугающе И я, хоть и была слабой, возмутилась:

— Нет! Это… или отравление, или сильная аллергия, или я чем-то заболела. Но не бешенство!

Старик молчал, и я принялась сбивчиво объяснять. Ведь знаю, чем грозит мне его диагноз — смертью!

— Бешенство, если подразумевать под этим помешательство или помутнение рассудка, может быть наследственным или заразным. Но в роду у меня сумасшедших не было. Если заразное, то почему заболела только я? Ведь до этого я провела день в академии! Была бы вспышка! Да и жива я, — покосилась на старика. Помню же, что до сих пор никто после приступов бешенства не оставался в живых.

— Считаешь, что идешь на поправку? — тон старика чисто деловой, без капли жалости. Он сидел в кресле за массивным темным столом и заносил в тетрадь мои показания, будто присутствовал на допросе. И пусть интерьер комнаты жилой, все равно страшно.

— Вроде бы да, — ответила с сомнением. — А почему вы думаете, что у меня бешенство? Я… — страшно спрашивать, но надо. Собралась с духом и задала вопрос: — На кого-то напала? В беспамятстве?

— Не повезло одному ловчему. Зато урок ему будет, — заметил старик сухо, скривив тонкие, морщинистые губа. — Но ты продолжай. Мне интересно.

— Сильно ему… досталось?! — мой голос сорвался от волнения.

— Выглядит, будто его орава пьянчуг избила, пуская в ход дубины и колья.

Я закрыла глаза. Понадобилось время, чтобы восстановить дыхание и справиться с подступавшими слезами.

— Тот день начался хорошо. Я была бодрой, веселой… — продолжила рассказ через силу.

— Не злилась? Не испытывала гнева? Желания отомстить? — равнодушный тон циничного собеседника лишал последних крох надежды. Я ощущала себя беззащитной черепашкой, лишенной панциря. Каждое слово, подозрения из его уст отзывалось в грудине болью.

— Нет. Я гуляла, ела пирожные, радовалась жизни… Я умею ценить то малое, что дает судьба. Потом вернулась домой, приготовила ужин. И настроение стало еще лучше.

— Пила?

— Нет. Только ельник. В кофейне кофе с молоком.

— Дальше, — старик включил лампу, чтобы лучше видеть мое лицо.

— Под вечер я выпила женское снадобье и легла спать. Прошло немного времени, и мне стало жарко, будто в груди загорелось солнце. Но больно не было, и я подумала, что так и должно быть, — помолчала. — А потом мне приснился кошмар.

— Почему не из-за несвежих булок или еще чего-то? — возразил старик, открыто демонстрировавший, что не верит мне.

— Потому что все мои ощущения говорят об аллергии на сложный состав снадобья. Или же на отравление. Возможно, в снадобье было что-то галлюциногенное.

— Выглядит надуманно.

— Возможно, — согласилась. — Но сейчас я думаю: странно, что аптекарша, продавая мне чудо-снадобье, пользующееся спросом, продала его из-под полы…

— Из-под чего? — докопался противный старик.

— Такое средство женщины раскупили бы за день. Ведь это так удобно: выпил раз — и лунье беззаботно живешь. А она достала его из дальнего угла. Даже стул принесла, чтобы добраться до высокой полки…

Старик молчал и продолжал скрежетать пером по бумаге.

— В какой лавке купила снадобье? Флакон остался? Как выглядела аптекарша?

— У кирпичной арки на Цветочной улице, рядом с общежитием. Снадобье осталось. Много.

— Замечательно. Где оно?

— Вы были следователем?

— Бывших следователей не бывает, — хмыкнул собеседник.

— И, наверно, еще служили в департаменте согласия? — предположила.

— И там тоже. Элиос Каит, если слышала.

— Увы…

Он еще долго и мучительно допрашивал меня, заставляя раз за разом вновь рассказывать день, предшествующий беспамятству. Изводил дотошностью помноженной на подозрительность, расспрашивая о мельчайших деталях. Каждое слово подвергал сомнению, возвращался к началу моего рассказа… Я знала тактику, что он выбрал. Эликос пытался поймать мена на лжи. Но я не лгала, не пыталась водить его за нос.

Закончилось тем, что сославшись на слабость, попросила отложить допрос. Нехотя, но Эликос согласился и оставил меня в покое. Но только на время.

А вечером в дверь его дома постучали.

Я подумала, это пришли за мной, чтобы арестовать и заключить в тюрьму, но оказалось, что это Дельрен.

Услышав его хриплый, взволнованный голос, мое сердце заныло. Едва войдя, он принялся что-то быстро рассказывать хозяину дома, тот уточнял. Беседа шла на первом этаже, я лежала на втором и хоть и обладала хорошим слухом, из-за оглушительного сердцебиения, отдававшегося в висках грохотом, не могла разобрать ни слова.

Наконец, они поднялись по лестнице, подошли к двери комнаты, и я перестала дышать, приготовившись увидеть холодный, отчужденный взгляд Дельрена. А увидела измученного, уставшего мужчину, на котором прежняя одежда смотрелась не по размеру. Он похудел, осунулся, и видно, что и ему в эти дни пришлось несладко.

Дельрен поймал мой взгляд и, убедившись, что он осмысленный, спокойный, шумно выдохнул, пододвинул к постели стул и сел. Мы смотрели друг на друга и молчали. Я боялась произнести слово и услышать в ответ грубость, поэтому оттягивала момент истины до последнего, пока он не улыбнулся горько и не произнес:

— Если и из этого дерьма выберемся — будет настоящее чудо.

— Не такое уж и дерьмо, Совер, — бесцеремонно отозвался Эликос, стоявший поодаль. Знает же, что в комнате лишний, однако упрямо стоит над душей. Ощущение, что я под неусыпным конвоем. — Но рыть придется долго и кропотливо.

— Нет времени. Ее ищут.

— Пусть ищут, — упрямо возразил старик и подошел ближе. — Продолжай рыть, если готов, что каждый день промедления отзовется тебе ростом слухов и разочарованием в людях.

— Знаю, — кивнул Дельрен.

— Это твой выбор. Если решил — за дело. И без нужды не тащись сюда.

Старый лысый Цербер не дал нам перекинуться и парой слов.

— Иди! — приказал, и Дельрен повиновался. Но как же ныла моя душа, когда уходя, он обернулся и посмотрел так, будто не уверен, что мы сможем выпутаться. Не было в нем прежней самоуверенности, гордыни, насмешливости. Передо мной стоял иной человек, которого я не знаю.

* * *

— Итак, — Эликос шелестел бумагами, — читаем дальше…

Я сама попросила рассказать, что происходит. Мне лучше заниматься чем-то полезным, чем плакать. Не думаю, что ему нужны мои догадки, но мои измышления казались старику интересными. Поэтому он согласился и поведал, что как только по Алькольму и округе прошли первые слухи, что на меня обрушилось повторное бешенство, сразу произошло несколько убийств. Жестоких, гадких, и в них обвиняли меня!

Как же мне было плохо. Я боялась за себя, переживала за Дельрена, ведь на него обрушилось негодование горожан, боялась, что он сдастся и отвернется от меня. Еще и Эликос доводил до ручки, перечитывая вслух материалы дел, что привез Дельрен:

— Ойва Листек. Семнадцать лет. Найдена в зарослях к реки Каменки. Рваные раны, размозжен череп. Предположительно, палкой, которую обнаружить не удалось. Дата Озвек. Сорок пять лет. Разорвано горло. Избита. Опознали по одежде… — он посмотрел на меня. — Тамеа Выра. Двадцать один год…

— Все девушки? — спросила я.

— Нет. Один мужичок есть, — Эликос зашелестел листами. — Эхнас Дуфет. Тридцать семь. Избит, покусан…

— А какой у него рост?

— Не высокий. Еще и хромоногий. Деревенский дурак.

— Тогда напавший на него выбирает слабых, кто не может оказать им сопротивления.

— Похоже на то, — согласился старик и посмотрел на меня умными, проницательными карими глазами. — Ты не глупа.

— Скажете тоже, — отмахнулась я, подозревая в его похвале ловушку. — Если хорошо подумать, любой догадается, что нападали с палкой, потому что голыми руками не справились бы.

— И кому ты перешла дорогу?

— Скорее всего, кто-то из слушательниц. Меня не любили в группе. Если же предположить, что кто-то из отверженных соперников, то они вряд ли бы сами стали мараться. Наняли бы кого-то, но, опять-таки, не слабого.

— Логично, — согласился Эликос. Но при его выдержанности, слова, произнесенные им, прозвучали издевательски.

— А когда произошли нападения?

— Ночью, — ответил старик и принялся расспрашивать о моих знакомых, слушательницах, подругах и недоброжелательницах. С его пытливостью к вечеру он знал о моей жизни все.