Глава 18

Макс

Не стоило мне загонять похмельную Бэмби в патовую ситуацию, но появление гребанного суслика вывело меня из себя. Не понимаю я этих нерешительный собак на сене: мало того, что он такого сексапильного олененка в волчью тайгу одну отпустил, так ещё и не трахает ее. Ладно бы Ни-ка середнячком была, чтобы можно было утерпеть, но Нона же красивая и сексуальная как с картинки. Объяснений у меня на этот счёт три: суслик — латентный педик; суслик — трусливый девственник; суслик трахает кого-то на стороне. И по каждому из предполагаемых пунктов он ее недостоин, а потому и церемониться с его мужской гордостью я не считаю нужным. Зажимаешь оргазмы для своей девчонки? Тогда не мешай другим их доставлять. Тем более, что ЭмДжей щедрый Санта и припас для плохой девчонки Бэмби целый разбухший мешок.

— Это Максим, — решительно выговаривает пухлый ротик, — я знакомила вас в клубе. Внук дяди Игоря и мой временный начальник.

"А ещё тот, кто ещё десять минут назад должен был быть глубоко в тебе", сердито подсказывает ЭмДжей.

— Точно, — лицо суслика заметно расслабляется и он, поднявшись, тянет мне руку. — Сразу не узнал.

Блядь, это парень точно имбецил. Хотя это и так было понятно: он же Бэмби медведя принёс. Мое разгульное воображение быстро рисует картину того, как потная Ни-Ка со стонами скачет на моем члене, а плюшевый снеговик с подтеками клея возле носа на нас глазеет.

Когда порно-ролик исчезает, меня вдруг разбирает такая злость, что я всерьез раздумываю над тем, чтобы выволочь суслика на кулачный разговор. Голден Стейт просрали канадцам, член уже сутки ноет по вине махровой голубоглазой нимфы, которая в данный момент силой взгляда пытается заставить меня воспламениться, так ещё и этот не вовремя приперся.

Одарив Бэмби улыбкой "Хера с два я куда уйду", скидываю плюшевого вуайериста на пол и плюхаюсь на стул рядом с ней.

— Чаю бы, — в упор гляжу на соседку, — с мятой и с мелиссой.

Бэмби приходит в себя и теперь старательно выжигает у меня на лбу надпись: "Я тебя четвертую и прикопаю". Я в накладе не остаюсь и, демонстративно опустив взгляд ей на грудь, вывожу там: " Не раньше, чем я тебя трахну". Тихий скрежет стула прерывает нашу зрительную дуэль, и суслик поднимается со словами: "Я сделаю".

В глазах Бэмби вспыхивает гнев, когда она тихо рычит " Не надо", ну а меня разбирает смех, который я не пытаюсь сдерживать. Блядь, он ещё мне и чай сделать собирается. Надо бы его пожалеть, но мне нисколько не жалко. Не в моих привычках идиотам сочувствовать.

Но внутренности, надо признать, проворачивает как карандаш в точилке от того, что она этого услужливого хорошиста лезет защищать. Дерьмовое какое-то, неправильное чувство.

— С мятой и мелиссой, — услужливо опускается передо мной чашка с отваром.

Пить чай я, конечно, не собираюсь, и отодвинув его от себя, поворачиваюсь к суслику. Тогда в клубе он мне показался совсем мелким и не достойным внимания, а сейчас я понимаю, что, очевидно, знаменательная встреча с Бэмби пошатнула мой глазомер. Суслик совсем не урод и не мелкий. До моих метра девяносто семи ему, конечно, в прокрустовом ложе с месяц суставы тянуть, но и не гном он. А судя по венам на руках даже спортом занимается. Ну или учебники тяжёлые таскает.

— Зря ты на корпоратив не приехал, — беру суслика в пристальный фокус. — танцы были — закачаешься.

Молчаливый гнев Бэмби вонзается мне в ухо, от чего оно начинает полыхать, а обтянутое халатом колено пытается ударить меня в бедро. Годы игры в футбол за университетскую команду приходятся как нельзя кстати — я успеваю его перехватить. А так как сволочь я порядочная, то не переставая смотреть на хорька, отпихиваю махровую тряпку в сторону и глажу теплую кожу.

— Я приезжал, — начинает оправдываться мудак на Г, но я с трудом различаю слова, потому что в воображении начинают плыть картины, как я пробираюсь по ноге Бэмби выше и вхожу в нее пальцами, потому, черт возьми, прекрасно помню, что на ней нет белья. На фоне сексуальной голодовки я превращаюсь в извращенца: то представляю, как за нашим с ней сексом наблюдает мишка, сделанный в КНР, а теперь зубы сводит от того, как я хочу трахнуть Ни-ку рукой на глазах ничего не подозревающего дебила.

— Налью себе ещё чай, — Бэмби резко соскакивает со стула, выдирая колено из моих тисков.

Она уже вовсю гремит чашками, а мои пальцы, как отброшенный хвост ящерицы, продолжают жить своей жизнью, продолжая гладить воздух.

Когда через минуту она грохает кружкой об стол, в оленячьей мордашке нет ни кап ли былого смущения, а в Блю Кюрасау глазах горит решимость.

— Думаю, тебе пора домой, Максим. Спасибо за заботу и за картошку фри.

В течение нескольких секунд мы как Волан де Морт и выживший мальчик херачим друг друга невидимыми палочками, после чего я принимаю стойкое мужское решение не доводить ситуацию до абсурда и встаю.

Треплю суслика по голове на прощанье, с трудом сдерживаясь, чтобы ненароком ее не свернуть, и демонстративно возвращаю на стул медведя. Пусть, блядь, приглядывает за ними.

— Проводишь?

По глазам вижу — не хочет, но ей придется. Потому что Бэмби по самые сиськи в долгах передо мной.

— Провожу, — цедит она с фальшивой улыбкой и, поднявшись, следует за мной в прихожую.

Я нарочито медленно зашнуровываю кроссовки под сдавленное олениное рычание и, выпрямившись, встречаюсь с Ни-кой глазами. Даже похмелье и спутанные волосы ее нисколько не портят. Такая красивая, что захватывает дух. И сомнение выгрызает мою голову как голодный червяк яблоко: а вдруг когда я уйду, суслик, осознав какой он дебил, решит олененка трахнуть. От этой мысли ноги прирастают к месту, и я снова не хочу никуда идти.

— Ты, Кэп, кажется много о себе возомнил, — тихо шипит Бэмби. — Глеб мой парень, ясно? И ты не имеешь права устраивать подобные представления.

— Приди он тремя минутами позже, он бы застал представление гораздо фееричнее, — подмигиваю ей, от чего Ни-Ка ещё больше свирепеет.

— Ты больше в жизни ко мне не притронешься, годзилла похотливая, понял? И ролл Цезарь свой держи от меня подальше!

Постоянно меня провоцирует, дерзкая олениха. Просто, на хрен, измотала меня своими сверкающими глазищами, красивыми сиськами и поганым ртом.

— Достала ты меня, Бэмби, — дёргаю ее за махровые полы халата. — Пиздец как.

Бэмби упирается острыми локтями мне в грудь, а я делаю то, о чем мечтал с того момента, как впервые увидел: обхватываю губами ее рот, пробуя на вкус. Теплая мята, влажная мелисса и гладкий металл серёжки. Теперь точно без шансов — я обязан познакомить ее с ЭмДжеем.

Ни-ка на секунду превращается в соляной столб, после чего вжимается в мой возрождающийся стояк и, вцепившись руками в плечи, с тихим стоном проталкивает пирсинг глубоко мне в рот. Запрещённый прием, от которого электричество коротит в мозгу, а по позвоночнику током бьёт горячая эйфория. Ее языку явно перепали танцевальные способности хозяйки, потому что через пару секунд такого баттла я едва ли не в большей боевой готовности, чем возле шкафа.

Прикусываю мягкую губу, чтобы унести с собой максимум ее вкуса и, придавив подошвой здравого смысла распухшую башку ЭмДжея, отстраняюсь. Надо заканчивать, потому что если продолжу и дальше, то и, правда, получится нечаянную кухонную фантазию в жизнь воплотить.

— Бросай этого официанта, Бэмби. Потом позвони мне, и обещаю, ты ни разу не пожалеешь.

— Что значит "ни разу"? — тяжело дыша, Бэмби шарит по моему лицу почерневшими глазищами.

— Значит, ни в пятый раз, ни в восьмой и не в десятый, — и это ни хрена не преувеличение, потому что я сутки с нее слезать не планирую.

Последний раз сжимаю ее упругую задницу и, до хруста стиснув челюсти, выхожу за дверь. Уверен, она позвонит.