48

— Тебе плевать на то, что будет с моей маткой, а я должна заботиться о твоих кишках? — переспрашиваю я, вкладывая в тон всю холодность, на которую в данный момент способна.

Костя запрокидывает голову и раздражённо вздыхает.

— Ладно, скажи, что мне сделать тогда? За дверью ещё пару часов у тебя посидеть, чтобы совсем уж себя обосранным почувствовать? После этого сможешь со мной поговорить?

Волнение от его внезапного появления окончательно стихает, замещаясь злостью. Он в очередной раз вломился ко мне в квартиру, чтобы обвинить меня в недостаточном гостеприимстве.

— Предполагалось, что корзина цветов заставит меня кинуться тебе на шею?

— Предполагалось, что ты хотя бы перестанешь смотреть на меня, как на последнюю суку.

— После тех обвинений в том, что это я испортила твою прекрасную жизнь?! — рявкаю я, окончательно выходя из себя. — Ты ничего не попутал?

— Эмма… — Костя с досадой трёт переносицу. — Я же не ругаться с тобой пришёл. Ты же видишь.

— Вот я и пытаюсь выяснить, для чего ты тут стоишь!

— Хочу поговорить.

То, что Костя не орёт, не психует и даже пытается наладить диалог, заставляет меня немного сбавить обороты. Уж слишком непривычный для него образ. Обычно, если я кричу — он делает то же самое, но в два раза громче.

— А если я не хочу с тобой разговаривать — уйдёшь?

Невесело усмехнувшись, он мотает головой.

— Не, нихера. Я три дня бигмаки жрал, потому что в этой сральне твоей ни одного рестика нормального не нашёл. Порожняком не могу уехать.

Да, при таком раскладе Костя и впрямь не уйдёт. На еду у него пунктик. Непонятно только, зачем он столько дней здесь торчал. На что надеялся? Что беременность сама собой рассосётся, и я попрошусь обратно, притворившись, что конфликта не было?

— Заходи, — я прижимаюсь к стене, чтобы он ненароком не задел меня, проходя в квартиру. — Предупреждаю сразу: не вздумай распускать руки.

Он заходит в прихожую, хочет снять обувь, но, заметив мой предупредительный взгляд, застывает возле шкафа-купе.

— Че, даже обниматься нельзя?

— Обнимаюсь я только с теми, кто мной дорожит. Ты не принадлежишь к их числу.

— Вот нахера ты меня прессуешь сходу? Я разве тебе что-то обидное сказал?

— Костя, хватит разводить меня, как дурочку безмозглую, — раздражённо чеканю я. — Наговорил ты достаточно ещё три дня назад, о чём сам в курсе, иначе бы не притащился сюда с цветами.

— А ты когда дверь открыла, походу кого-то другого ждала, да? Зареванная потому что была. А как меня увидела — сразу говномёт открыла.

— Да, у меня помимо тебя ещё вагон запасных мужиков есть. Вот его и ждала. Ты к сути перейдёшь или мне опять дверь открыть?

— Да сейчас… — Костя с шумным выдохом закладывает ладони в брюки и растерянно переминается с ноги на ногу. — Ссу просто начинать говорить… Поэтому всякая хуйня вперёд лезет.

Я обнимаю себя руками и плотнее вжимаюсь в стену. Когда я вижу такого Костю — потерянного и уязвимого, то сразу обмякаю. Как будто в нём два человека живут: один похабный придурок, которому хочется выцарапать глаза, а второй — мужчина, который влюбил меня в себя ранимостью и широтой души. Последнему мне сложно противостоять — не могу толком ни язвить, ни защищаться, ни тем более нападать.

— Говори, пожалуйста. Я ещё хотела выйти прогуляться.

Я тоже начинаю нервничать. Хочется как следует тряхнуть его и выкрикнуть, чтобы уже сказал как есть. Мне волноваться нельзя, а он как будто специально нагнетает.

— Я, короче, не могу без тебя… — хрипло выговаривает он, глядя себе под ноги. — Два раза уехать порывался — и хуй там. Как будто гвоздями к земле прибили. Ты там кричала, что не люблю тебя. Хуйня это. Люблю и очень.

В носу опять щиплет. Вот что я за дура такая? Стоит ему только про любовь заговорить, и я начинаю хуже соображать. Разве любовью можно оправдать безответственность? Мы же давно не подростки.

— Что толку в твоих признаниях, Костя? Если я тебе нужна только без обязательств? Когда со мной легко?

— Ты дослушай сначала, а? А то у меня аж, сука, пот по спине катится. Я, короче, думал дохера эти три дня. И так, и так крутил всякие варианты. Ни один, где тебя нет, не устраивает. А вчера за сигаретами вышел и по дороге на какого-то дрыща напоролся. Ему, блядь, лет двадцать максимум, одет стремно, идёт, коляску в однеху катит и довольный до усрачки. И вот я подумал, что если нищебан малолетний смог, так с хуя у меня не получится? У меня-то хоть бабки есть, чтобы няньку на крайняк нанять.

— Костя…

Поморщившись, он поднимает руку.

— Погоди ещё. Батя из меня, стопудово, будет стремный… Ну, блядь, не Эрик я, который ссытся от детских каракуль. Но я буду стараться. Если не для мелкой гашни, то для тебя.

— Костя, тебя трясёт всего… — сиплю я, глядя, как он сжимает и разжимает дрожащие ладони.

— Ну. Мне пиздец как сыкотно… — он нервно смеётся. — Что всё изменится. И что я полюбить его не смогу, и ты меня будешь ненавидеть. И ещё что хер на меня забьёшь, как только он родится.

Я быстро отворачиваюсь в сторону, чтобы стереть слёзы. Перед собой стыдно, что так быстро сдаюсь, но ничего не могу поделать. Мало кому удаётся трогать моё сердце, как Косте. Сейчас я не то что не могу злиться — не могу вспомнить даже ни одной гадости, что он наговорил.

— Вот что за глупости, Костя? Никто ни на кого не забьёт и не возненавидит. Я думаю, что из тебя получится достойный отец. Точно достойнее, чем мой или твой.

— Хер его знает… Но я, короче, точно никуда не сливаюсь.

Костя в два шага подходит ко мне, берёт за руку. Глаза шарят по моему лицу, словно ему требуется удостовериться, что я его не прогоняю.

— Поехали со мной домой, кис. Клинику самую пиздатую тебе найдём, чтобы беременность там наблюдали. Эрик прохаванный в этой теме. Что-нибудь подкинет.

— Почему ты с самого начала не мог так сказать? — я утыкаюсь ему в грудь и позволяю себе свободно плакать. Всё равно уже сдалась. — Почему мне нужно было столько унизительных предположений выслушать?

Хрипло засмеявшись, Костя обнимает меня обеими руками и шумно дышит в макушку.

— Потому что я тормоз и долбоёб.